АКТУАЛЬНЫЕ ТЕМЫ: Протесты Репрессии Всебелорусское собрание Итоги Конституционная реформа Павел Шеремет Эпидемия

Даже когда "политика" ни при чем: сколько в тюрьмах сидит невиновных?

Правозащитники признали политзаключенными 251 человека, из них 34 — женщины.

Даже когда "политика" ни при чем: сколько в тюрьмах сидит невиновных?
Судами первой инстанции уже осуждены к реальным срокам лишения свободы гражданка Беларуси и Швейцарии Наталья Херше (2,5 года), гомельчанка София Малашевич (2 года), журналистки «Белсата» минчанка Катерина Андреева и могилевчанка Дарья Чульцова (по 2 года). На прошлой неделе начался процесс по делу журналистки Катерины Борисевич, которой тоже грозит реальный срок.

Если приговоры вступят в силу без изменений, то их всех, как впервые осужденных, по этапу отправят в Гомель, где находится ИК-4, или как ее еще в народе называют «женская тюрьма». Что их там ожидает?

Собеседница «Сильных Новостей» уже несколько лет на свободе, однако судимость пока не погашена, продолжают действовать некоторые ограничения, наложенные судом, поэтому ее фамилия в публикации изменена.

Минчанка Дарья Грицкевич на пятом десятке лет оказалась «зэчкой». В сентябре 2015 года районный суд признал ее виновной в совершении должностных преступлений и приговорил к трем годам лишения свободы: 1 год списали по амнистии, в итоге — 2 года. Максимальное наказание по данной статье — до шести лет тюрьмы.

К месту заметить, следствие длилось полтора года, следователь дважды извещал Дарью Михайловну о прекращении против нее уголовного дела «за отсутствием в деянии состава преступления», но дело все же до суда дошло с формулировкой: «Своими преступными действиями причинила существенный вред правам и законным интересам граждан, государственным и общественным интересам». 

Однако ни потерпевших, ни материального ущерба в деле не было. А были документы, подтверждающие невиновность женщины, но их попросту проигнорировали, а в проведении экспертизы отказали в виду «нецелесообразности». Процесс длился больше полугода.

Свою вину Грицкевич не признала. Под стражу ее взяли прямо в зале суда. Позже по жалобам адвоката приговор даже отменяли по протесту Верховного суда, но областной суд не решился признать ошибку районного.

— В Гомеле в колонии, — рассказывает Дарья Михайловна, — одна из начальниц спросила меня: «У тебя в приговоре нет никакой конкретики, вода водой. Ты кому дорогу перешла?» Министру, отвечаю. Она мне: «А тебе это нужно было? Поступила бы правильно, глядишь, новую должность от министра получила бы». Я за людей заступилась, говорю. «А они этого стоили, чтобы за них заступаться?» Объяснять ей, что у каждого свои ценности, было бессмысленно. Я оказалась в чуждой для меня среде, поэтому вынуждена была приспосабливаться, чтобы выжить.

— Давайте по порядку. В зале суда вас заковали в наручники, потом — СИЗО?

— Что-что, а по этапам, которые проходят по ночам в спецвагонах, я поездила. Из суда меня отвезли в ИВС Минского района. Я подумала, что попала в обстановку, описанную Горьким в пьесе «На дне». В камере было страшно грязно. Говорят, потом там сделали ремонт, но тогда меня поразила чернота стен, трубы, умывальника и унитаза, словно после пожара. 

Меня подселили в камеру к девушке, которая порезала свою маму. Первую ночь я почти не спала. Потом был следственный изолятор в Жодино. Заехала в камеру, рассчитанную на 12 человек, а нас было порядка 20. Спали по очереди. Нас периодически расселяли, переводили в другие камеры, потом меня обратно в ИВС вернули — пришло время рассмотрения кассации в Минском областном суде, но в суд меня так и не отвезли.

Скажу, что отношение со стороны сотрудников ИВС вполне человеческое, они смотрели статьи, дела. Помню женщину, которая мужа порезала на куски, он над ней издевался, она явно от этого помешалась, так вот на нее даже наручники не надевали, когда в суд возили. Потом снова был этап на Жодино. Там отношение к тебе зависит от смены и продольного (дежурный по коридору — прим. СН). Этот следственный изолятор запомнился постоянными шмонами в поисках запрещенных предметов. Ну и местную лексику пришлось осваивать. 

Когда во время очередного шмона у меня спросили: «Вы коня кидаете?», я не знала, что ответить. Какого коня им от меня надо? Оказалось, что «конь» это записка на нитке, с помощью которой заключенные поддерживают связь между камерами. «Конями» я не занималась, мне это было не интересно. Писала письма родным, читала книги.

Из Жодино, когда приговор вступил в силу, меня отправили в могилевскую тюрьму на карантин. Это было в ноябре 2015 года. Вот там мы дурака валяли две недели, ничего не делали. В Могилеве поразила чистота тюрьмы и порядок. 

В Жодино тебя с палками и собаками гонят по коридорам и казематам. Такое впечатление, что идет война, ты в плену, все передвижения только бегом, останавливаться нельзя. 

А в Могилеве я иду с большой сумкой, и тут конвоир подходит ко мне, берет сумку и несет ее рядом. Я просто ошалела от такого внимания и вежливости! Создалось впечатление, что ты не в тюрьму заехал, а в гостиницу.

— Следующий этап был на Гомель в ИК-4?

— В колонию привезли в семь утра. Нас построили и «поприветствовали» словами, смысл которых сводился к тому, что мы — отработанный материал, нас на воле списали, а здесь будут исправлять. Меня эти слова поразили и врезались в память. 

Затем был досмотр, в том числе личных вещей. Моя очередь дошла к полудню. Оказалось, что некоторые продукты, которые я привезла с собой, к которым не было претензий в Жодино и Могилеве, здесь вдруг стали запрещенными и от них нужно избавиться. Я пыталась спорить, потом поняла — бесполезно, нет, значит, нет. 

Но решила поступить по-своему. Пакеты и банки с "запрещенными" продуктами нужно было сложить в чистый пакет. Так вот: я все повскрывала, бросила в пакет и сверху медом залила. Мол, не мне и не вам.

Потом нас переодели, наши вещи отправили на склад и отвели в другое помещение на карантин. Наша секция была рассчитана на проживание 42 человек. После карантина расселили по отрядам, в отряде я жила в секции на 16 человек, а были секции и по 40. Особенно большие секции были у тех, кто сидел за наркотики.

Я жила в помещении второго отряда, в корпусе были душ и туалет. В отряде было 120 человек, на всех 12 унитазов в кабинках без дверей и 6 умывальников. Вставать раньше нельзя, можно только в туалет. Вот я таким образом и выбирала момент, чтобы быстро умыться, избежать толчеи, успеть попить чаю или кофе.

Насколько знаю, в четвертом и пятом отрядах условия были намного хуже: секции по 40 человек, раз в неделю их водили в душевую. В мое время всего в колонии находилось более 1800 осужденных. Каждый отряд загорожен высоким забором. Был отряд, где находились болеющие туберкулезом (таких тогда было порядка 50 человек) и онкологией — человек 20 их было.

Эпизодически по ночам устраивались проверки со шмоном. Могли ворваться в секцию в 12 ночи, 3 или 5 утра, фонариком в лицо светили. Зима запомнилась холодом, но запрещалось чем-то дополнительно укрываться. Если подловят, то могли в ШИЗО отправить. Не секрет, что у каждого опера в отрядах были свои информаторы из осужденных, так что было кому стукануть.

— Чем еще запомнилась колония в первые дни пребывания?

— Беседой с психологом. Я до сих пор не могу понять суть ее психологического приема. Она мне сразу заявила: «Вы не повернулись лицом к тюрьме, вы не живете жизнью тюрьмы, вы себе скоро вскроете вены, вы склоны к суициду». 

Я ей в ответ: «У меня есть семья, муж, сын, внучка, там, на воле, у меня все хорошо и таких глупостей, как мысли про самоубийство, у меня нет. А повернуться лицом к тюрьме я не смогу никогда. Я, Грицкевич, осужденная, здесь просто отбываю наказание». 

А психолог мне в ответ: «Вы неправильно сказали, здесь вы сперва осужденная, а потом уже Грицкевич».

— В вашем отряде за что сидели женщины?

— Меня больше всего удивило, что в зоне очень много так называемых мамок, у некоторых по трое-четверо детей. На мой взгляд, таких было 60%, примерно 10% — убийцы, остальные отбывали за экономические преступления, воровство, мошенничество… 

Нас ведь не делили на экономистов или убийц, все одном котле варились. Очень много молодых женщин со сроками 5, 9, 12 и даже 19 лет. Они когда узнавали про мой срок, то говорили, мол, мы бы его на одной ноге отстояли.

— Исправляли вас трудом.

— По моим наблюдениям, 85-90% осужденных работали на швейной фабрике. Там шьют форму для милиции и военных, какие-то то ли надувные матрасы, то ли лодки по спецзаказам, постельное белье, но очень мало. Работы всем хватало, заказов было много. Оплата при выполнении плана — 12 рублей. Разрешалось еще и после смены остаться подработать.

Идешь на фабрику — тебя обыскивают, с фабрики на обед — опять обыскивают, после работы снова обыск. На фабрике я около месяца отработала, научилась шить карманы. Закройщица и обучающая были с воли, остальные — аттестованные сотрудники ДИН. Принцип известный: не умеешь — научим, не хочешь — заставим. 

Некоторое время занималась уборкой помещений, но как-то зашла в кабинет и застала задержавшегося оперативника, который переодевался. Ему это, видимо, не понравилось и на следующий день меня вернули на фабрику.

В колонии отношение к тебе зависит от дежурной смены и как сам себя ведешь. Самодуры, конечно, есть, но это быстро выясняется, от кого нужно держаться подальше. Контролеры в возрасте более лояльно относятся к заключенным, а вот молодые, как церберы. 

Помню, одна такая меня обвинила в том, что я шпульку украла. А зачем она мне? Нет, говорит, ты украла и все. Ладно бы, если резинку из трусов украли или нитки. Почему шпульки воровали, я так и не поняла. Может, на что меняли? А вот в отрядах воровство было не редкостью.

— Осужденные воровали у осужденных?

— Да. С нами сидела беременная женщина, она на работу не ходила, оставалась в секции, сторожила вещи, которые сушились. Воровали все что можно: и трусы, и носки. Если воровок подлавливали, то те заявляли, что, мол, не крали, а взяли поносить. Ничего удивительного, там много было женщин, которым с воли ничем не помогали, а таких там было больше половины. 

Я не курю, а вот курящие зэчки за сигарету готовы были, что называется, душу продать. Кстати, часто на воровстве попадались как раз стукачки оперативников, но жаловаться было бесполезно. Мы же «отработанный материал», это я быстро усвоила.

— Как в колонии было с питанием, медицинским обслуживанием и досугом?

— Я человек непривередливый, но кормежка в столовой оставляла желать лучшего. Мне было легче, у меня была поддержка семьи, потому особо не страдала. Лекарства при себе иметь нельзя, они хранились в отдельном помещении. Если есть температура, то на пару дней освободят от работы. При более серьезных проблемах девчонки подсказывали: мол, иди к тому врачу, он хоть что-то знает.

В колонии один выходной день — воскресенье. Утром в клуб отведут, фильм покажут или концерт. В час обед, после обеда в клубе может проходить коллективное изучение правил внутреннего распорядка, кино опять же покажут для трудновоспитуемых, например, про тюрьму, или беседы разные проводят, чтобы мы встали на путь исправления.

По моим ощущениям, отношение в зоне такое: вас сюда привезли перевоспитывать, мозги вправлять, на воле вы не хотели жить по-человечески, а потому не ропщите.

Еще один штрих. Свою вину на следствии и в суде я не признала, в колонии это попытались исправить. С одной начальницей у меня состоялся примерно такой диалог:

— Осужденная Грицкевич, вы встали на путь исправления?

— Да, как только судья вынес приговор и на меня надели наручники я тут же встала на путь исправления.

— Вы свою вину признаете?

— Нет, вину не признаю.

— Значит, вы не встали на путь исправления.

Есть такая запись в личном деле. Раз свою вину не признаешь и в колонии, то, по их убеждению, это означало, что я на путь исправления не встала. А это очень важная запись для того, чтобы тебе сменили режим или выйти по УДО.

— Время на общении с другими осужденными было? О чем разговаривали?

— Колония — это не то место, чтобы откровенные разговоры вести. Между собой там откровенничать вообще нельзя. Сдадут с потрохами, да еще припишут, чего вообще не было. Я была сама по себе, при первой возможности письма писала родным, стирала свои вещи. 

На территории есть церковь, несколько раз туда ходила помолиться. Батюшка предлагал исповедоваться, но я отказалась. У меня создалось впечатление, что он не тому богу служит. Да и слух ходил по зоне, что после одной такой исповеди осужденную на новый срок раскрутили за убийство.

…Весной 2016 года усилиями адвоката приговор Грицкевич отменили и ее этапировали в Минск в СИЗО № 1, что на улице Володарского. Она из осужденной снова стала обвиняемой. Правда, в итоге ее все равно признали виновной. Однако этот этап сыграл свою роль в ее судьбе. В Гомель она больше не вернулась. 

Дарье Михайловне повезло — освободилось место в отряде хозобслуги следственного изолятора и ее оставили отбывать срок в Минске. Через несколько месяцев ей сменили режим на «домашнюю химию».

— Был вариант выйти по УДО, — рассказывает она, но нужно было подождать, а ждать я не хотела, согласилась на «химию», чтобы быстрее освободиться. Повезло, что на суде прокурор не спросил, признаю ли я свою вину. У него был только один вопрос: «Встала ли я на путь исправления?» Я ответила утвердительно.

— Что вам помогало выживать в этих условиях, когда свою вину вы не признали и считаете себя незаконно осужденной?

— Я себе поставила задачу: выдержать, остаться человеком и вернуться к близким такой, какой они меня знают. Да, время, проведенное за решеткой, — потерянное время, но у срока есть начало и обязательно будет конец. Я здесь не вечно, говорила я себе, это с того света люди не возвращаются, а оттуда приходят. Очень важна поддержка родных людей, и она у меня была.

Поделиться




Загрузка...
‡агрузка...