Жыццё побач з Расіяй 08.06.2018

ТЭЗІСЫ ВЫСТУПУ Ў ТЭЛЕДЭБАТАХ

«ЖЫЦЦЁ ПОБАЧ З РАСІЯЙ»

4 чэрвеня 2018, Кіеў

Мы дыскутуем па трох асноўных пытаннях. Першае: ці могуць краіны, якія суседнічаюць з Расіяй, пачувацца ў бяспецы? Другое: разглядае Расія гэтыя краіны, як незалежныя, ці яны для яе - пратэктарат? І ўрэшце – нашы адносіны да Расіі.

У мяне няма няма ніякіх фобій, у тым ліку расійскай. Я не русафоб. Тое, што я пішу і кажу пра Расію, прадыктавана жаданнем бачыць яе не такой, якая яна ёсць сёння. Умоўна кажучы, не пуцінскай. Хоць праблема, вядома, глыбей. Расія такая, якая яна сёння ёсць, не таму, што такі Пуцін. Наадворот: Пуцін такі, бо такая Расія.

На пачатку дэбатаў па праблеме бяспекі краінаў, якія суседнічаюць з Расійскай Федэрацыяй, спытаемся: а ці адчуваюць сябе ў бяспецы яе грамадзяне? Народы, якія яе насяляюць? У бяспецы не ад знешняга ворага – ад самой Расіі?

Гістарычны досвед паказвае, што не. Столькі, колькі знішчыла Расія сваіх, не знішчылі ўсе разам узятыя чужыя.

Расія небяспечная найперш для самой сябе. А тое, што нясе небяспеку для сябе, небяспечнае і для іншых. Як міна, граната, або вар'ят… І ўжо толькі па гэтай прычыне пачуваць сябе ў бяспецы побач з Расіяй немагчыма.

Трагедыя Расіі перакінулася з ХХ у ХХІ стагоддзе, бо ў ёй, у імперыі перыяду распаду, дасюль не скончылася грамадзянскай вайна, якая вынікла з рэвалюцыі 1917 года. У гэтай вайне не перамаглі ні чырвоныя, ні белыя - і ў выйгрышы аказаліся шэрыя. І ў гэтай няскончанай грамадзянскай вайне, вынікам якой можа стаць самазнішчэнне, Расія вядзе яшчэ і знешнія войны.

Знаходзячыся ва Ўкраіне, супраць якой вядзе Расія вайну, частку тэрыторыі якой яна захапіла, выдаючы захоп за вяртанне «исконно русских земель», нават некарэктна пытацца: ці разглядае Расія суседнія краіны як незалежныя дзяржавы? Відавочна, што не. Украіна для Расіі - пратэктарат. Як і Беларусь, якой яшчэ ў пачатку прэзідэнцтва Пуціна было прапанавана ўступіць у склад Расійскай Федэрацыі. Прапанова дасюль не адмененая. Больш за тое: праз палітыку цалкам залежнага ад Расіі беларускага кіраўніцтва Беларусь незалежная толькі фармальна. Рэальна яна не самастойная ні ў эканамічных, ні ў палітычных, ні ў вайсковых адносінах.

Адносіны да Украіны і Беларусі як да калоній - даўняя палітыка Расіі. Яшчэ ў 18 стагоддзі Кацярына II пісала Фрыдрыху II, што Еўропа была б больш бяспечнай, калі б паміж Берлінам, дзе нарадзіўся Фрыдрых, і Пецярбургам, дзе правіла Кацярына, не было сталіц іншых дзяржаў. Гэта значыць, не было б Варшавы, Прагі, Кіева, Рыгі, Вільнюса, Мінска ... Менавіта такую "бяспечную" палітыку ў дачыненні не толькі да Беларусі з Украінай, а да ўсёй усходняй Еўропы і праводзіць Расія на працягу трох апошніх стагоддзяў.

Ёсць два спосабы дзеянняў у адказ на такую палітыку. Адзін з іх, які дэманструе Беларусь, скіраваны на тое, каб задобрыць Расію. Ледзь што не так - скласці лапкі і круціць хвастом. Але што можа быць вынікам такіх палітычных «хітрыкаў»? Толькі каманда: «К ноге!» - і туфель лізаць.

Другі спосаб дэманструе Украіна. Гэта адкрытае супрацьстаянне імперскім памкненням Расіі, барацьба за незалежную дзяржаву. Такія дзеянні дорага каштуюць, але з іх і вынікае дарагое. Яны ўзвышаюць нацыю. Надаюць ёй адчуванне годнасці, робяць народ народам, дзяржаву дзяржавай. Яны напаўняюць ідэю незалежнасці зместам.

Спадзявацца на тое, што ў бліжэйшай перспектыве палітыка Расіі зменіцца, не выпадае. Свядомасць Расіі, ці іначай руская ідэя (у цяперашняй выяве «Русский мир») - стагоддзямі нязменная. Колькі б рускае праваслаўе ні казала пра нейкую боскасць рускай ідэі, яна, як яе ні круці, ўпіраецца ў рэшце рэшт у самадзяржаўе. Пятроўскае, Кацярынінскае, Сталінскае, Пуцінскае…

Адзін з маіх апанентаў сказаў, што выратаванне Беларусі і Украіны, увогуле ледзьве не ўсёй Еўропы - у знікненні Расіі. Я ў прынцыпе не прымаю ідэю выратавання праз нечае знікненне. Жыццё ратуецца жыццём. Яно не знікае, а змяняецца, і Расіі, каб не знікнуць, трэба змяняцца. Дык вось той, хто не падстройваецца пад яе імперскія, згубныя для яе самой памкненні, а супрацьстаіць ёй у гэтым, не толькі ратуецца сам, але і ёй дапамагае зратавацца. Змяніцца, а значыць, выжыць. І калі-небудзь Расія скажа Украіне дзякуй за гэта. А, можа быць, нават знойдзе ў сабе сілы, чаго ніколі яшчэ не рабіла, пакаяцца перад сваім народам і перад народамі-суседзямі.

Власть никогда не сможет победить поэта 02.05.2018

О молодости, которая пришлась на полные надежд 1960-е, первых годах независимости Беларуси, отношениях с диктатором Лукашенко, вынужденной эмиграции, политическом опыте, своих целях, мечтах и «небесных диктантах» один из лидеров Белорусского Национального Конгресса Владимир Некляев рассказал сайту Charter97.org в рамках проекта «Железные люди Беларуси».

- Когда мы в первый раз договаривались с вами об интервью, вы сказали, что не сможете поговорить, потому что уезжаете. Если не секрет, куда вы ездили?

- Никакого секрета. В Крево. Обычно такие места называют малой родиной, но для меня это самое большое из всего, что у меня есть. Это мой космос, из которого я в свое время вышел, и в который в свое время уйду.

- И чем вы занимались в своем космосе?

- Тем же, чем занимаюсь в каждый мой приезд в Крево. Об написана недавно изданная книга «На всяком свете», в которой я проживаю не прожитую когда-то, годы и столетия назад, жизнь с моими земляками. С близкими и далекими предками, никто из которых для меня не умер.

Как это происходит, долго объяснять. Да и не понять, не прочитав книгу.

Я часто приезжаю сюда. Чем больше мне лет, тем чаще. И все чаще в попытке понять себя и живущих в одном пространстве и времени со мной людей, я оглядываюсь на кревские холмы, по которым бегало мое детство. Все мы родом из него - и в сути своей из него состоим.

А холмов в моем Крево много. И все с легендами, сказками, преданиями. С историей, которая принадлежит и Креву со всеми его холмами, и мне.

Она, кревская, белорусская история, сегодня пытается встать, отряхиваясь от мусора, которым ее завалили. По-настоящему она только начинается. А вот Крево… Оно, как и сотни других наших местечек и деревень, пустеет. Смотришь ночью с Юрьевой горы - темно. Кажется, будто все кончается. А ведь здесь, в Кревском замке, была резиденция великих князей. Здесь была подписана Кревская уния, здесь завязывались узлы истории всей Европы. И я чувствую себя в долгу и перед прошлым этой земли, и перед ее будущим. Мне всё кажется, что я сделал для нее далеко не всё, что мог. И приезжаю сюда, возвращаюсь, чтобы еще что-то сделать. Написать… Возможно, однажды просто здесь останусь.

- Вам надоел город?

- Если я скажу, что да, надоел (что, кстати, правда), вы тут же можете спросить: почему же вы тогда не в Крево? А потому что история в разные времена делается в разных местах. Раньше делалась в Крево, теперь - в Минске. И я не только писал и пишу о ней, но и пытаюсь в ней участвовать. Почему? Потому что не могу принять то, на чем она сегодня остановилась. Или, так скажем, «застабилизировалась». Не нравится мне и «стабилизатор»: нынешний власть, режим, превративший Беларусь в криминально-полицейское государство, затоптавший ростки свободы и демократии, едва проросшие в стране с обретением независимости. А началось всё с затаптывания, уничтожения национального языка, культуры, истории. То есть, всего того, что и есть мое Крево, моя Беларусь. Я не могу с этим смириться в ожидании, что когда-то это кончится само по себе. Да никогда это само по себе и не кончится, потому что никому, кроме белорусов не только по крови, но и по духу, Беларусь не нужна. Ни ее язык, ни ее культура, ни ее история, которых, как всё пытаются доказать не только внешние, но и внутренние белорусофобы, как бы просто нет. В таком случае я должен согласиться с тем, что и меня, белорусского поэта, носителя национальной культуры, как бы не существует. И ладно бы только меня. С исчезновением белорусского языка бессмысленным становится всё, что сделали Купала, Колос, Богданович, Чорны, Горецкий, Быков, Короткевич, Бородулин… И мне это принять? Так меня тогда не примет Крево. На кой ляд тогда я, как бы не существующий, моему Креву буду нужен? Вот изменим ситуацию, тогда я весь кревский. Засяду здесь в замке и попытаюсь дописать то, что не дописал из-за того, что тратил время на политику.

Кстати, если бы не занялся ей, политикой, Кревский замок был бы уже отреставрирован. Для этого мной и Владимиром Гилепом, председателем Фонда культуры, немало было сделано. Из-за политика не удалось довести дело до конца - и это единственное, о чем я сожалею.

- А как у вас происходит творческий процесс? Например, Эдгар Аллан По просто садился за стол перед чистым листом бумаги и мог часами на него смотреть, пока что-нибудь не придумает. У вас, получается, вдохновение есть, а времени нет?

- В отличии от названного вами очень хорошего поэта и писателя, я могу сколько угодно сидеть за столом над листом бумаги, или за компьютером, но ничего в итоге не высидеть.

В одном из стихотворений русского поэта Андрея Вознесенского (который, кстати, влюблен был в Беларусь) есть такое: «Стихи не пишутся - случаются». Так вот почти все, что у меня случилось, или, вернее, лучшее из всего, случилось не за столом.

Еще один русский поэт, Евгений Евтушенко, который долгие годы был моим другом и который называл себя белорусом, говорил: «То, что написано за столом, может оставаться в столе». Он правда, не всегда этому следовал, но тем не менее...

Есть два способа создания художественных текстов. Один - тот, которым ты пользуешься, потому что умеешь писать. Владеешь профессией, имеешь некие навыки, которые при желании можно назвать талантом, поэтому ты способен создавать художественные произведения. Этому способу можно научиться, поэтому можно назвать его ремесленническим. И в том нет никакой обиды, уничижения. Большинство пишет именно этим способом. Я, например, владею профессией так, что любой текст могу написать на уровне, позволяющем отнести его к литературе, к творчеству. Но дело в том, что мне самому такие тексты не нужны. От них мне (и, как следствие, читателю) ни холодно, ни жарко.

И есть другой способ. Ему невозможно научиться, такой науки нет, потому что он…Ну, скажем так: ощущение космоса. Чутье небес. Способность улавливать, слышать диктанты Бога. Это такое состояние, которое приблизительно определяется словом вдохновение, при котором ты как бы не сам пишешь, а слышишь текст - и только записываешь его. Едва успевая… А потом, перечитывая, не понимаешь, кто это написал? Если ты, то как?..

Помните пушкинское: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»? Так он именно об этом… Так бывает, когда написанное тобой выше тебя самого. Это высшие моменты творчества. Тот, кто их испытывал, знает, что с ними ничто, ничего не может сравниться. Даже то, что испытываешь в любви. Или, может быть, это и есть любовь в высшем ее проявлении. То есть, не в потреблении любви, а в сотворении, в созидании ее.

Я был бы счастлив сказать, что все мои произведения, поэзия и проза написаны именно этим, божьим способом. Но это не так. Да вообще так быть не может, потому что это случается в невероятном духовном напряжение, в котором невозможно находиться постоянно. Но все же кое-что этим способом написалось. Не только стихотворения, что чаще всего случается, потому что это коротко, как вспышка молнии, но и поэмы, рассказы. Первой, кстати, была поэма, которая так и называлась: «Маланка» («Молния»). Потом случились «Проща», «Индия», «Сороковины», «Полонез», «Ложе для пчелы», «Тюрьма», повести «Лопатина», «На всяком свете», еще несколько вещей… Получается, что не так и мало, а?.. Все же в неплохих я отношениях с Всевышним. (Смеется).

- Кроме отношений с Всевышним, есть еще отношения с теми, кто властвует на земле. А их в вашем случае даже неплохими трудно назвать. В этом есть проблема для творчества?

- Как бы нет… Никакая власть не может отменить небесные диктанты. Иное дело, что она может как бы отменить тебя. Но только как бы. Потому что изъятие твоих книг из библиотек, исключение твоих произведений из школьных программ, твоего имени из программ телевидения и радио не является исключением из творчества. Победить в противостоянии с поэтом власти просто не дано.

- Хорошо, пусть власть не может поэта победить. Но она может давить на него, преследовать, пытаться физически уничтожить. В этом ведь есть проблема?

- Да, это власть может, и в этом проблема есть.

Тут такое дело… Невозможно угадать, когда ты услышишь то, что тебе продиктуется. Но к этому нужно быть всегда готовым. А ты в этот момент где-то… Ну, там, где теперь чаще всего мне случается бывать. Например, в тюрьме, где власть не может отменить небесный диктант, но может лишить тебя возможности записать его. Тебе просто не дают того, чем можно это сделать. Ручки, карандаша. Всем дают, у всех есть такое право, потому что оно записано в их же правилах внутреннего распорядка, а у тебя такого права нет. И когда ты спрашиваешь: «Почему?!.» - тюремщики молча тычут пальцем в небеса. Как будто лишить тебя этого права приказал тот, кто для них если не Всевышний, то некое «всевышнее существо».

Ну, не знаю, «всевышнее существо», или те, кто перед ним выслуживается, придумали эту психологическую пытку, но она мне дорого обходится. Думаю, они постоянно и практикуют ее потому, что с первого раза увидели, что для меня это действительно пытка. Я начинаю паниковать, катастрофически ощущая, как незаписанный текст исчезает, и понимая, что мне не удержать его в памяти, требую начальника тюрьмы, прокурора, просто черта лысого - и вижу, что бьюсь головой о стену. Все стрессы, гипертонические кризы, из которых мне все сложней выкарабкиваться, случались прежде всего именно из-за того, что мне не давали возможности писать. А потом уже из-за того, что не давали вовремя лекарств.

Я знаю, в какие игры играю, и прекрасно понимаю, на что способны люди, зубами уцепившиеся за власть. Поэтому принимаю как неизбежное постоянное давление, слежку, прослушивание телефонов, фальшивые милицейские протоколы, аресты, тюрьму. В прежние времена бывало и похуже. Но вот эта мелочная мстительность - она проистекает не из борьбы за власть. Она исходит из самой мелочной мстительности. Из ее природы.

- Несмотря на все это, вы прекрасно держитесь.

- Спасибо за комплимент. Но, как говорит один из моих литературных персонажей: «Мы уже не те клиенты, на которых действуют комплименты».

- А спортивную форму поддерживаете?

- Тут уж хочешь-не хочешь… Особенно после того, как в декабре 2010 года мою форму не слабо помял лукашенковский спецназ. Проломили голову, изувечили позвоночник. И если я не буду форму поддерживать, я на моем позвоночнике просто не удержусь.

А после избиения и похищения из больницы скорой помощи было еще интересней… Впрочем, есть у меня рассказ, который называется «Змена сувязяў”. В русском варианте - “Реинкорнация”. Публиковался в журнале “Дружба народов”, размещен на сайте журнала в Интернете. Можете почитать.

- Когда вы учились в Минском техникуме связи, вы занимались борьбой, боксом. Почему вы выбрали именно эти виды спорта?

- Мой отец воевал. Побывал в штрафбате. После ранения и тяжелейшей контузии выжил, хоть его, решив, что мертвый, закопали, и в семью похоронка пришла. И когда я не только слушал его немногословные военные рассказы, но и видел, что и как он делал уже в мирное время, я думал: у мужчины, в судьбе человека, считающего себя мужчиной, должна быть хоть одна война. Это не значит, что обязательно мировая, или такая, какая шла в Афганистане, Чечне, идет в Украине. Не обязательно военная, простите тавтологию, война. Духовная, моральная. Война со злом за добро. Война за правду против лжи. Война за любовь против ненависти. За дружба против предательства. Война за Беларусь с теми, кто против нее. И чтобы хоть в одной войне иметь шанс победить, нужно быть сильным. А поскольку я, имея характер отца, никогда (или почти никогда) не уклонялся от участия в таких войнах, вот и пытался сильным стать. Во всех смыслах.

Это теоретическое обоснование занятий спортивными единоборствами. Но было еще и практическое.

В послесталинские времена пошли амнистия за амнистией. В Минске начала 60-х, когда я учился в техникуме связи, куда ни приди - везде блатные, везде недавние зэки. В парке на тракторном, в сельхозпосёлке, на 4-м кирпичном, куда мы ездили на танцы, потому что они там были с рок-н-роллом. И как ты ни излучай миролюбие, везде тебя зацепят. Вот и приходилось тренироваться, чтобы отцеплялись. Не убегать же позорно, когда на на 4-м кирпичном такие девченки…

- В отличие от повести Горького «Мои университеты» , где у Алексея Пешкова университетами стал жизненный опыт, вы получили три образования. Какой из этих периодов студенчества оставил у вас самые яркие воспоминания?

- Да все по-своему. Хоть ярче всего - первое студенчество. Потому что юность. Потом - потускнение красок. Если не подкрашивать изнутри.

В воспоминаниях о прошлом, как и в мечтах о будущем, должен быть праздник. Или хотя бы радуга над воспоминаниями.

В Минском техникуме связи мне было 15, в Литературном институте в Москве - 25. А между ними - университеты, как у Горького.

Связистом я попал сначала во Владивосток, потом в Сибирь (Тайшет), затем на Север (Норильск). Вот там и хлебнул жизненного опыта.

Главным в нем было, пожалуй, вот что. Я вдруг увидел, что живу совсем не в той стране, или, если мягче, не совсем в той стране, какой в школе, в техникуме учили меня ее видеть, и какой я ее представлял. Самой справедливой по отношению к своим гражданам страной мира. Оказалось, что это не так. И еще оказалось, что это даже не одна, а несколько стран. В Сибири - своя, на Дальнем Востоке - другая, на Севере – третья. И все они совсем не справедливые.

Например, во Владивостоке вместе з бывшими зэками я жил в бараке, где на моих глазах убили человека. Пусть никудышнего, но человека. И никому за это ничего не было.

На Севере я попал на испытания новой техники, где все, кто работал с ней, облучились. Причем, достаточно сильно. Этого могло не быть, если бы не был отдан приказ (ведомство было военное) о начале испытаний без необходимого (из-за поднявшейся пурги его не смогли доставить) оборудования для соблюдения техники безопасности. И когда все мы оказались в госпитале, я лежал и думал: «Это что же за Родина у меня такая, в которой безнаказанно убивают? Что же это за страна, которая без никакой необходимости гробит своих детей? Война, что ли? Нельзя было отложить испытания, подождать, пока уляжется пурга?..»

С этого и начались мои университеты. Многое они во мне изменили, о многом я в них передумал под свист северной ветра.

- А как так получилось, что вы, получив техническое образование, решили связать жизнь с литературой? Почему поступили именно в Литературный институт?

- Потому что в том институте был самый высокий во всей стране конкурс при поступлении. Сотня на место! А после Сибири и Севера я уже не искал легких путей, их пурга замела (улыбается).

Ну а если серьезно, без, как любит говорить новый президент Росси Путин, пурги... Вот ты думаешь о себе, о семье, в которой вырос, а вырос я в семье довольно сложной: при будто из железа сделанном отце и словно из сказок и молитв сотканной матери. Вспоминаешь, каким ты был, и понимаешь, что стал другим. Пытаешься составить реальное представление о стране, которая оказалась не такой, какой тебе представлялась, мучаешься из-за этого, переживаешь, а толку? Чтобы был хоть какой-либо толк, нужно всё это хоть как-то, хоть кому-то высказать. Не только осмыслить, но и сформулировать, говоря сегодняшним языком, message. И оказалось, что лучше всего удается мне это сделать через художественные тексты. К тому же мне гораздо больше нравилось заниматься литературой, чем техникой. Вот тогда я и спросил себя: может быть, это и есть дело моей жизни?

На этот вопрос отвечаю до сих пор.

- Во время учебы в литинституте вы работали в газете «Знамя юности». Вас отстранили от работы за шутку в этой газете. Помните ли вы ту шутку?

- В «Знаменке», в редакции самой популярной в то время газеты собралась неплохая кампании. И когда мы с моим другом (к сожалению, ушедшим), экономистом (он не был в штате редакции) Отто Новожиловым предложили раз в неделю выпускать страницу сатиры и юмора (перед выходными по пятницам, из-за чего и страницу назвали «Пятницей»), идея была принята тут же.

Нам разрешалось шутить довольно рискованно. Именно, как мы поняли позже, разрешалось, хоть вначале нам казалось, что это мы такие смелые. На самом же деле это старая, как мир, политика: где-то сделать маленькую «дырочку», чтобы выходил пар. В Москве пар выпускался через «Клуб 12 стульев», который был «дырочкой» в «Литературной газете», а у нас эта «дырочка» была в «Знамени юности».

Не во всем соблюдая правила игры, мы иногда «переигрывали». И однажды придумали шутку про сантехника из поселка Муховичи, который читает газету, сидя на ней (улыбается). И несмотря на все наши уверения, что не имелась ввиду газета «Правда» или газета «Труд», из отдела пропаганды и агитации ЦК КПБ пришла команда с шутниками разобраться. После разноса меня освободили от занимаемой должности в секретариате редакции, а потом и вовсе…

Но вот же не зря я, начиная отвечать на этот вопрос, сразу сказал, что в то время в редакции «Знаменки» собралась неплохая кампании. С неплохим главным редактором. И когда страсти улеглись, мне предложили вернуться в газету. Правда, не в штат, а на договор, но предложили. Даже на лучших условиях, чем раньше. В то, повторяю, время! А в сегодняшней «Знаменке», как и в любой другой государственной (и уже как бы не коммунистической, не советской) газете, это просто непредставимо. А кто-то еще будет говорить, что между советизмом и лукашизмом нет разницы.

- Ваша карьера набирала стремительный рост. Даже если отбросить занимаемые должности, вы - успешный поэт и писатель, песни на ваши стихи знает вся страна. Казалось бы, что еще нужно для счастья. Что в 1999 году стало тем тумблером, который вы щелкнули, разорвав с властями?

- В конце 90-х многие стали упрекать меня в близких контактах с властью. Даже запустили сплетню, будто Лукашенко предложил мне стать то ли его помощником по культуре, то ли министром. Ничего этого не было, но я не утруждал себя оправданиями, потому что все это работало на достижение поставленной цели, которую я видел в распределением ответственности за развитие культуры, языка, образования, пытаясь перенести часть ответственности, а с ней и часть полномочий, с государственных учреждений на общественные организации: творческие и профессиональные союзы, фонд культуры и т.д. То есть, я хотел уменьшить влияние чиновников в гуманитарной сфере, где они творили всё, что им в голову взбредет, через усиление влияния общественности. Это спасало национальную культуру от разрушения, ради чего при содействии Пашкевича, тогдашнего зам. главы администрации, я организовал встречу правления Союза писателей с Лукашенко, уговорил Владимира Коноплева, которого Лукашенко поставил руководить парламентом, провести парламентские слушания по языку и культуре, и т.д. и т.п. И наконец мы пришли к договоренности, что важные, принципиальные решения в гуманитарной сфере не будут приниматься без их обсуждения в профильных общественных организациях.

Гуманитарной сферой руководил в то время вице-премьер Владимир Заметалин, которого на парламентских слушаньях я напрямую назвал белорусофобом, врагом всего белорусского - и он объявил мне войну. Заставил министра информации расторгнуть со мной договор как с главным редактором журнала «Крыніца”, наслал в редакцию журнала и в Союз писателей, где я был председателем, всяких проверяющих, подготовил для Лукашенко папку с компроматом на меня (как на националиста, каковым меня на встрече с писателями, сделав вид, будто так шутит, Лукашенко и назвал), а потом, используя административный ресурс, добился того, что на меня завели уголовное дело. Всё бы это ничего, аппаратные игры, борьба за влияние, если бы у Лукашенко не расходились, как всегда, слова с действиями. Вот мы договариваемся, к примеру, что школьные учебники по гуманитарным дисциплинам будут на белорусском языке, а они издаются на русском. «Это заметалинские дела!» - говорят мне в администрации, но ясно, что без отмашки сверху Заметалин бы на такое не решился.

Это был первый конфликт. Так скажем, мелкий. Второй - куда крупнее.

В декабре 1998 года, ничего не сказав «ни народу, ни миру», Лукашенко вдруг рванул в Москву и подписал с тогдашним президентом России Ельциным Декларацию о дальнейшем единении Беларуси и России. В содержании документа просматривалась очевидная угроза существованию Республики Беларусь как независимого государства - и Правление Союза писателей приняло по этому поводу резкое заявление. Я долго взвешивал, принимать ли его, потому что оно напрямую противоречило амбициозным устремлениям Лукашенко (у которого в самом деле были шансы возглавить «союзное государство», в Москве его многие в этом поддерживали, в том числе тогдашний премьер-министр РФ Примаков), что ставило под удар все предыдущие договоренности и мои будущие планы. Но не принять заявление было нельзя. Учебники - это учебники, а Беларусь - это Беларусь, и если ее не станет, если она растворится в «союзном государстве», то кому эти учебники будут нужны?..

На заседании правления не было кворума, что давало мне формальную возможность оттянуть решение, но я решил не тянуть. Послал моего заместителя по квартирам отсутствующих, сам взялся за телефон, кворум был собран, заявление было принято. И тут уж на меня, как на председателя Союза писателей, спустили всех собак.

Это тяжеловато было выдержать, потому что «собаки» были не только заметалинские, но и свои, науськанные спецслужбами, устроившими обычную гэбэшную разводку, чего свои не поняли. Или не захотели понять, теперь это уже не важно.

Но и это еще не всё, чаша терпения не переполнилась. Оставалась еще капля.

Лукашенко пригласил меня в Смоленск на празднование 80-летия БССР. Белорусской Советской Социалистической Республики, которая и была провозглашена 1 января 1919 года в Смоленске. Ладно, это веха в истории Беларуси, почему бы не отметить?..

И вот торжественное собрание в городском театре, на сцене три человека: Лукашенко, Селезнев (тогдашний спикер российской Думы) и архиепископ Смоленский и Калининградский, нынешний патриарх Московский и всея Руси Кирилл. Селезнев, утомленный то ли дорогой, то ли государственными заботами, просто спал на сцене, а вещали Лукашенко и Кирилл. Первый, как всегда долго, о корнях и кровном белорусско-русском братстве, о том, что мы один народ, а второй коротко вот о чем. «Если в этом зале есть образованные люди, - дав понять, что он образованный человек, начал бывший архиепископ и нынешний патриарх, - то они знают, что нет никакой отдельно взятой белоруской или украинской культуры, языка, а есть единое русское древо, на котором, привитые националистами, появились, пьющие сок этого древа, случайные ветки. Можно, конечно, ждать, пока они засохнут и сами отпадут, а можно, чтобы ничто не мешало русскому древу шуметь, зеленеть, стремиться в высь, их обрубить».

Даже люди в зале, в большинстве своем просто согнанные на это мероприятие, отреагировали на выступление архиепископа сдержанно. А президент Республики Беларусь встал и зааплодировал.

Чему ты аплодируешь? Если нет белорусской культуры, языка, что тогда есть в Беларуси белорусское? Чего ты в таком случае президент? Президент усыхающих веток на русском древе?.. Я попытался ему об этом сказать, он отмахнулся: мол, занимайся своими делами, ты ничего не понимаешь в политике.

А что тут понимать? Какие дела могут быть с человеком, с белорусом, который публично (пусть в политических, да в каких угодно целях!) от Беларуси отрекается. Меня потом все артисты театра спрашивали: «Что это такое?..»

Он не белорус - вот что это такое. И я вовсе не имею ввиду всякие домыслы (они меня не интересуют) о его отце. Национальность - это не столько кровь, сколько впитанная тобой культура. Он ее, белорусскую культуру, не впитал. Можно, конечно, сказать, что это не вина его, а беда, но Беларуси, которую он более 20 лет жестко, преследуя в ней всё действительно белорусское, как вражеское, русифицировал, а теперь вдруг надумал «мягко беларусифицировать», от этого не легче.

Белорус, если он белорус, никогда не скажет, как Лукашенко: «Белорусский язык бедный, на нем нельзя выразить ничего великого». Это тоже самое, что сказать о матери: «Она дура, чего от нее ждать?» Он не впитал язык, не вдохнул (по внешним ли, по внутренним причинам) белорусский дух. И когда он от этого отмахнулся, я тоже махнул рукой. И уехал. От него, от всех заметалиных, от их собак, от чужих и своих…

В конце 90-х я был уверен, что принял правильное решение. Позже - нет. Или, так скажем, не совсем уверен. Когда говорил об этом с Василем Быковым, он категорично утверждал, что все я сделал правильно. Возможно, он был так категоричен по той причине, что, мягко говоря, не уважал Лукашенко. Вообще надо заметить, что бессменно-первый белорусский президент, несмотря на свои невероятные карьерные успехи, прожил жизнь без уважения приличных людей. У него еще, вроде, есть время такое положение дел исправить, но не наблюдается стремления к этому. Ему, как и всем правителям с неограниченной властью, куда больше нравится внушать страх, чем уважение.

В отличие от Быкова, довольно много близких мне людей, в том числе Рыгор Бородулин, Геннадий Буравкин, которые хоть и относились к Лукашенко также, как Быков, в правильности моего решения сомневались. Считали, что, оставшись в приближении к власти, имея на нее влияние, я мог бы сделать для Беларуси больше, чем в оппозиции. Может быть. Но это была бы уже другая история. И вряд ли моя.

- И вот Вы уезжаете в Польшу, а потом в Финляндию. Тогда, насколько мы помним, придумали абсурдную историю, чуть ли ни как у Станислава Шушкевича с ящиком гвоздей.

- Да, но все гвозди из досок повылезли, кирпичи и камни, из которых строил мне тюрьму вице-премьер, рассыпались - и уголовное дело было прекращено «в связи с отсутствием состава преступления». Лукашенко потом сказал на какой-то пресс-конференции: «Это я Некляева спас». Ну, ладно, спас так спас. Я даже собирался ему телеграмму благодарственную дать. В стихах на финском языке. Чтобы понял, как глубоко благодарен. Но молодая финка на почте никак не могла понять, чего я от нее хочу. Я и так, и этак, по-фински, по-английски: «Sähke, telegram», - хлопает глазами. Потом оказалось, что слова-то она понимает, просто такой услуги, как передача телеграмм, в почтовом ведомстве развивающейся Финляндии нет. Давно кончилась за ненадобностью. Какие телеграммы, когда у всех в карманах девайсы фирмы Nokia”.

Вот так. Ни нефти, ни газа, вообще ничего, кроме камней да леса, нет, а уровень жизни один из самых высоких в Европе. И преимущественно за счет производств с высокими технологиями. А мы до сих пор даже телефона своего так и не сделали. И знаете, почему? Потому что Лукашенко с его диктаторскими замашками, с его, не дающей развиваться, стабильностью, это услуга, которая давно кончилась за ненадобностью.

А он все посылает и посылает нам телеграммы: “Я вас спасаю”.

- Как вам жилось четыре года в эмиграции? Как был обустроен ваш быт? Как чувствовали себя внутренне? Мучала ли ностальгия?

- Жилось по-разному. В Польше сложнее. В Финляндии, куда меня пригласили на место переехавшего в Германию Василя Быкава, проще. Не очень большой, но грант города Хельсики. Квартира. А в Варшаве жил на балконе у моих студенческих друзей. В однокомнатной панельке места, чтобы раскладущку поставить, не хватало. Денег, чтобы где-то угол снять, не было. Через время, правда, Адам Михник помог, поселил в интернате «Gazety Wyborczaj».

Но главные трудности были не бытовые. Трудно было осознать то, что в твои 50 лет твоя жизнь начинается с нуля. Как на часах с полуночи.

В Хельсинки есть церковь, вырубленная в скале. Ну, такая, какими были церкви первых христиан, которые в них укрывались. Без никаких украшений, без ничего. Только крест. Вот в нее я приходил и часами смотрел на свою жизнь без никаких украшений. Смотрел и думал. О кресте, о Боге, взошедшем на крест. Что им двигало? Да, любовь, это я знаю. А чего не знаю? Что еще? И вдруг подумал, что совесть. Он испытывал не только любовь, но и стыд. За фарисеев, за служителей церкви, в которой паселились торговцы, за Пилата, который умыл руки, за своих апостолов, которые долго в него не верили, не понимали его, и вовсе не только один из них его предал...

Бог в человеке - это совесть. Бестелесный, в отличие от желудка, орган, ответственный не за переваривание жратвы, а за нравственность, за мораль. И вот с этим я вышел однажды из той церкви, оставив там всё, что меня мучало, беспокоило: мне стала совершенно ясно, что мне делать, как и чем мне дальше жить.

Что касается ностальгии, то нет, ей не мучался. Накатывало иногда, но спасала работа. Днём и ночью писал, сутками не спал. Не отрывался от письма, Роман “Лабух”, книга стихов “Так” с поэмой “Ложе для пчелы”, повести, рассказы... Теперь вспоминаю - и кажется, что никогда раньше и никогда позже мне так хорошо не писалось. И ни себе самому, ни кому-то не могу объяснить, почему? Возможно, Бог подарил мне эти четыре года, этот творческий пир за то, что я все же не предал в себе поэта. “Поэзию не предал, видит Бог!” - как написал в стихотворении, посвященном Евтушенко, который позже вместе с другими моими друзьями-поэтами вытаскивал меня из тюрьмы.

Стихотворение, кстати, о нашем цеховом братстве. Вот о нем, потому что оно не перешло, не перелилось из нашего времени в нынешнее, во мне ностальгия, которая давно стала не только тоской по родине.

- Почему вы вернулись из Финляндии в Беларусь? Ведь здесь ничего не изменилось.

- В том-то и дело, что изменилось. Стало хуже, чем было.

Первый раз к мысли о возвращении меня подтолкнула смерть Василя Быкова. Не стану рассказывать, как это случилось - всё об этом рассказано в притче “Шмель и странник”. Вещи, кстати, не написанной, а протиктованной, поэтому одной из лучших моих вещей.

Я приехал, чтобы проститься с Быковым. Успел проститься с живым. После похорон вернулся в Хельсинки, стал искать камень, который попросил он при последней встрече привезти и поставить на его могилу - и все не покидала меня какая-то беспокойная печаль. Да, она связана была с уходом не стороннего, с которым были у меня одно время не простые отношения, человека, но не только с этим. В этом чувстве было даже больше беспокойства, чем печали, и однажды ночью, дописав одну из поэм, я стал смотреть новости в Интернете и наткнулся на информацию о девочке, которая в полумиллионном (!) белорусском городе одна-единственная пошла в белорусскоязычный класс. Одна-единственная! И это стало вторым, решающим толчком к мысли о возвращении. “Вот ты здесь пишешь, пишешь, пишешь, а кто это там читать будет?..”

Меня вернул на Родину родной язык. Я не смог смотреть издали на то, как он умирает, чтобы потом найти и поставить камень на его могилу. Это было бы не только предательством поэзии, но и поэта в себе.

В целом взрослый опыт эмиграции, как и юношеский опыт Сибири и Севера, дал мне многое. Это не была география. Вернее, была, но не внешняя: приехал в Норильск и сфотографировался под Северным сиянием. Это была география внутренняя: открытие морей и пустынь, гор и низин в самом себе. Весьма интересная наука. В моей школе жизни она, можно сказать, основной предмет.

- - Сразу после возвращения из эмиграции вы начинаете заниматься политикой. Принимаете участие в президентских выборах. В день голосования вас избивают, потом похищают из больницы скорой помощи и заключают в тюрьму. Не пожалели о решении вернуться в Беларусь?

- Нет. Как ни о чем не жалел и тогда, когда из Беларуси уехал. Я вообще не имею привычки жалеть, сожалеть о том, что сделано. Разве только о том, что не сделано, как в случае с реставрацией Кревского замка.

Но давайте по порядку.

Я занялся политикой не сразу. Несколько лет занимался делами белорусского ПЕН-Центра, в котором меня избрали президентом. Именно, как написано во всех уставах всех национальных ПЕН-центров, президентом. Так что некоторое время, несмотря на указ Лукашенко о том, что президентом быть может только он, президентов в Беларуси все же было два.

Целью моего участия в президентских выборах 2010 года была смена власти. Кто-то в моем избирательном штабе, как потом оказалось, ставил иные цели, я - только эту. Отсюда и последствия: нападение спецназа, избиение, больница скорой помощи, тюрьма.

Кто-то утверждает, что цель была недостижима. Может, и так. Но я шел к ней. И никто мне не докажет, потому что нет таких доказательств, что в любом случае не дошел бы. Мог дойти, если бы не предательство. Если бы без моего ведома план Площади не был изменен. И в результате рухнул.

После 2010 года встал вопрос: что делать дальше? Самым верным решением был бы уход из политики. Пришел, попытался, не получилось - ушел. Я так и поступил бы, если бы власть не поступила со мной так подло. То, что я использовал конституционное право участвовать в выборах, стать кандидатом в президенты, никому не давало права меня избивать, арестовывать, пытать, тащить из больницы голого на мороз. Да еще издеваться над любимой женщиной, в которой 2010 год до сих пор болит. В прямом, и не в каком-то переносном смысле. Всё это требовало сатисфакции - и я решил готовить Площадь-2015.

Имея опыт 2010 года, планами своими я не спешил делиться. Тем более, что у меня почти не было союзников. Все настраивались на новые тренды. На диалог и всякое такое. Но не новые тренды, не диалог и всякое такое предопределили невозможность белорусской Площади. Предопределил это украинский Майдан. Вернее, события, начавшиеся после него.

Когда я начал готовить Площадь, я просчитывал всякие возможности и варианты, но не мог просчитать, предугадать войну в Украине. Да и никто не мог. Этого просто не могло быть. Но это случилось. И когда в Киеве, а потом на Донбассе прозвучали выстрелы и пролилась кровь, я понял, что не судьба. Площади-2015 в Минске не состояться. Её истерическим страхом затопчет государственная пропаганда.

Так что мне делать оставалось в политике, в оппозиции? Пить кофе на всяких симпозиумах и конференциях под разговоры о диалоге?..

Я никогда кофе не любил.

- И, тем не менее, по сей день вы остаетесь в политике.

- Это внешне. Внутренне - нет. Я вернулся в литературу. И она, вроде, не против моего возвращения. Но ведь всегда что-то остается там, откуда уходишь. И литература не против того, чтобы я продолжал делать всё, что могу, на что еще есть силы, для изменения той постыдной, не человеческой, не белорусской жизни, которой живем. Впрочем, если бы я даже занялся сейчас балетом, все равно кто-то заподозрил бы, что это замаскированная политика.

- Вы вспомнили Майдан. Когда я смотрел на YouTube видео вашего выступления, у меня мурашки шли по коже. А что чувствовали вы, когда поднялись на сцену перед таким огромным количеством людей?

- Вот то же самое я чувствовал, что и вы. Только в миллион раз сильнее, потому что передо мной был миллион живых людей, наполненных чувством свободы.

Вообще свобода - это чувство. Без него она - пустое слово. Как и слова о демократии, правах человека… Особенно для тех, кто живет в не свободной, бесправной стране, где свободу невозможно почувствовать, потому что ее нет.

Так вот на Майдане она появилась! Как будто ветром сквозным повеяло, хотя было безветренно. И этот ветер свободы, ее энергия, излучаемая миллионом людей, такими волнами накатывали, такими порывами летели на сцену, что я наклонялся вперед, чтобы устоять. И сердце просто грохотало в груди: «Вот оно! То, о чем говорили мне, о чем сам говорил другим, но не знал, что это такое, потому что не чувствовал…»

Вообще-то у меня немалый опыт выступлений перед тысячными аудиториями, в залах и на стадионах, где всё бывало. И восторги, и овации, и цветы с подарками… Но такого не было. Подарить чувство свободы - это не цветами забросать. И я навсегда останусь благодарным Майдану за это чувство. За то, что знаю теперь, что это такое. А когда ты знаешь, чувствуешь свободу, тогда понимаешь весь глубинный смысл борьбы за нее.

- Если вы занимаетесь теперь, как говорите, не политикой, а литературой, за что вас тогда постоянно арестовывают, сажают? Вам не кажется, что дело не в вашей виновности или невиновности, а просто так действует чья-та злая воля?

- Возможно. Я ведь уже говорил о каком-то «высшем существе», на которое ссылаются тюремщики. Но это банально, неинтересно. А вот недавно я узнал о причинах моих арестов кое-что поинтересней.

Знаете, у многих людей, и у меня тоже, есть такие не друзья, не знакомые - спутники жизни. Этакие наблюдатели за ней. Так вот мой спутник-наблюдатель еще со студенческих лет следит за всем, что я делаю. Как живу, что пишу. Оценивает все мои книги, поступки - и обязательно делится своими умозаключениями. Делает он это скорее всего от скуки, потому что просидел всю жизнь в каком-то исследовательском, где так ничего, кроме меня, и не исследовал, институте. И вот в этом институте он умозаключил, что я намеренно создаю ситуации, в которых меня арестовывают, чтобы выглядеть героем и собой любоваться. И призвал меня честно признаться в этом.

Вам это ничего не напоминает? Ну, того, что проскакивает в последнее время в СМИ? Даже в независимых. Мол, нормальная оппозиция концерт показывает, а не нормальная протест устраивает… чтобы себя показать. Вот в связи с этим я и ответил моему спутнику жизни, что готов честно во всем признаться, если мы хоть раз полюбуемся собой вместе. Что ради этого я даже нижнее место на тюремных нарах по давнему знакомству ему уступлю…

Не захотел. «Во мне нет, - написал, - самолюбования». И хоть он не выполнил поставленного мной условия, я все же кое в чем признался. Вот что ему написал.

«Знаешь, в чем-то ты, может, и прав. В последнее время, что я ни сделаю, обязательно найдется кто-то, кто обвинит в пиаре, в самолюбования. И призывает в этом признаться. Ну, если уж кому-то нестерпимо этого хочется, что ж...

Да, случается, что я собой любуюсь. Но не на трибунах съездов, симпозиумов, конференций, о которых забываешь еще до того, как они начались. И даже не на сценах, не на стадионах, где я налюбовался собой (в чем признаюсь) в молодости, читая стихи, которые слушали тысячи людей.

От меня тогдашнего мало что осталось, но добавилось другое. Это то во мне, что одолевает ранее непреодолимое. Панический, мерзкий страх перед тупой силой, перед опасностью, которая грозит всеми возможными болями, издевательствами, потерями - вплоть до потери жизни. Я такой страх пережил - и выдавил его из себя. Это удалось мне далеко не сразу: сквозь боль бессилия, через в кровь искусанные губы… И невыносимый стыд, и ненависть к себе из-за своей слабости просто прожигали мне голову от лба до затылка, которым бился я о стену отчаяния, пока не почувствовал: не боюсь.

Я обычный человек со всеми человеческими слабостями - и большинство из них как были во мне, так и остались. Но одной из них, той, которая делает человека животным, мужчину крысой, я смог избавиться, хотя казалось, что это невозможно. И этого следовало добиваться не только потому, что сейчас, что бы со мной ни случилось, если даже смерть - я умру без мерзкого страха. На это стоило бросить все усилия еще и потому, и даже больше потому, что тот человек во мне, каким хотел я быть, победил того, каким я был. Вот этим в себе, а не собой, я любуюсь, так как это не было мне дано, как талант писать стихи, а я сам создал в себе это новое качество, победив в себе труса, который читал на стадионе как бы крамольные стихи, а после шел и оглядывался: не заберет ли КГБ?

Кстати, а как ты: не оглядываешься?..»

- Последний вопрос к вам только как к поэту, литератору. Что сейчас на вашем рабочем столе?

- Вторая часть романа под условным названием «На кресте». Первая часть уже не на столе, а в столе…

Главный персонаж романа Янка Купала. Хоть мог быть и кто-то другой, потому что роман в общем-то о старой, как мир, проблеме: художник в тоталитарном государстве.

Мы горазды осуждать тех поэтов, писателей, которые не находили в себе сил противостоять системе, а вписывались в нее. Ну, как в 30-е годы Купала, который за это уже получил своё от сегодняшних смелых парней: ах ты такой-сякой Каян Лупака! А я задался вопросом: что было бы, если бы я сказался на его месте? И если бы оказались вместе со мной в том времени сегодняшние смелые парни? И если бы позвал вдруг меня (их) Сталин и сказал (предложил) написать стихи о партии? Или меня (кого-то из них) выдвинули бы на Гитлеровскую премию? И Гитлер бы спросил, вручая: «Ты чего это в сторону рожу воротишь? Сталинскую премию получать - нормально, а Гитлеровскую - западло? А какая разница, если я здесь то же самое, что он там?..»

Вот такие (приблизительно) вопросы. И хоть любые вопросы почти всегда интереснее любых ответов, у меня есть надежда, что пока я жив-здоров и способен не только писать, но и слышать те, о которых говорил, небесные диктанты, мне и ответы удастся найти не безынтересные. Вот этим и буду продолжать заниматься, потому что из вопросов и ответов состоит и политика, и литература, и вся наша жизнь, в которой на вопрос: «Что она такое?» - нет ответа.

Сена жаваць і песні спяваць 28.03.2018

Жарсці па 100-годдзі БНР паціху сціхаюць. Але усё болей выяўляюцца наступствы таго, што адбылося ў юбілейны Дзень Волі і напярэдадні яго.

Тая частка апазіцыі, якая згадзілася адзначыць найвыбітную дату беларускай гісторыі толькі так, як было міласціва дазволена ўладай, адмовілася не толькі ад шэсця (як палітычнага чынніка свята). Яна адмовілася ад нашага канстытуцыйнага права на свабоду шэсцяў і сходаў.

І што за гэта займела? Дакладней, што займеў у выніку ўвесь беларускі дэмакратычны рух?

А вось што.

Лукашэнка: «Мгновенно пресекать любые несанкционированные мероприятия, которые мешают жить людям!

Шуневіч: «Ни одна акция, несанкционированная властями, не пройдет. А если даже начнется, то будет прекращена очень быстро и эффективно!»

Лукашэнка: «Все должны понимать и слышать, что это не выдумка милиции».

Шуневич: «Мы будем крепнуть в дальнейшем…»

Ну й гэтак далей - уключна з выпадам у бок партнёраў па “дыялогу”, у якім з аднаго боку прамаўляюць, а з іншага слухаюць ды ядуць: «Не звяртаючы ўвагі на рэакцыю Еўразвязу і Дзярждэпартамэнту ЗША»

Гэта і ёсць наўпроставы вынік дзеянняў тых палітыкаў, якія пайшлі на сепаратныя, згодніцкія перамовы з рэжымам.

Даўшы згоду стаць у стойла, у ім і будзеш стаяць. Сена жаваць і песні спяваць.

Гэтага маглі не ўсведамляць тыя, хто лічыць канцэрт каля Опернага падзеяй ці ні большай за тую, якая адбылася сто год таму. Але гэтага не маглі не разумець палітыкі. У супрацьстаянні няроўных сіл, калі саступаеш, дык здадзеную пазіцыю ўжо не зоймеш.

Разумелі - і зрабілі тое, што зрабілі...

Раней я ўжо казаў, як падобныя дзеянні называюцца. Не буду паўтарацца. Хіба што згадаю ў звязку з гэтым даўні верш аднаго з даўніх маіх сяброў, якога, на жаль, не стала. Паэта Яўгена Еўтушэнкі, які называў сябе беларусам.

Достойно, главное достойно

Любые встретить времена,

Когда эпоха то застойна,

То взбаламучена до дна.

Достойно, главное, достойно,

Чтоб раздаватели щедрот

Не довели тебя до стойла

И не заткнули сеном рот!

З ІНТЭРВ’Ю “НАРОДНАЙ ВОЛІ” 20.03.2018

25 сакавіка рыхтуецца вялікі мітынг і святочны канцэрт ля Опернага тэатра. І падобна, грамадства гэтага хоча, стаміўшыся ад шэсцяў, якія нікуды не вядуць, хіба пад міліцэйскія дручкі. Але вы з Мікалаем Статкевічам, як выглядае, усё ж хочаце такое шэсце зладзіць. Патлумачце: дзеля чаго?

- Я вельмі добра, нібы гэта было ўчора, памятаю 25 сакавіка 1993. Дзень Волі, 75-годдзе БНР. Тады таксама на сцэне спявалі, каля сцэны танцавалі, за сцэнай прадавалі і куплялі сувеніры, але запомнілася, як свята, шэсце. Тая энергія, тая сіла, той рух, тая бел-чырвона-белая вольная плынь, якой, здавалася, не будзе спыну, якая цякла і цякла па Мінску, па ўсёй Беларусі. І было высокае, якое проста захлынала, адчуванне Волі. І Воляй дыхалася, як вясновым паветрам.

Паперадзе была ідэя, а не тое, што яе абрамляла. І праз 25 гадоў усе (падкрэсліваю: усе!) сябры аргкамітэта па святкаванні 100-годдзя БНР прагаласавалі за гэткі ж фармат святкавання юбілейнага Дня Волі, падаўшы адпаведную заяўку ў Мінгарвыканкам. Дамовіліся настойваць на шэсці і канцэрце, ні ў чым не саступаць. Галасаваннем абралі людзей, якім даручылі перамовы з уладай. Паціснулі адзін аднаму рукі - і адразу ж пасля гэтага адны за спінамі другіх збегалі ў Мінгарвыканкам, прынялі прапанову ўлады адмовіцца ад шэсця ўзамен на канцэрт...

Некаторыя пасля тэлефанавалі (намеснік старшыні партыі БНФ Янукевіч нават у эфіры “Еўрарадыё” са мной спрачаўся): вось вы звінавачваеце нас у подласці, здрадзе, а гэта аптымальнае, найбольш мэтазгоднае рашэнне. Я адказваў, што яно магло быць такім, калі б нехта з вас перад тым паведаміў: “Мы перадумалі, у нас іншая пазіцыя. Мы ідзём дамаўляцца без вас”. Калі ласка. Дык не: спачатку ўпотай збегалі (бо ўлада паклікала: “Вы лепшыя за тых”), а пасля ўжо загаварылі пра мэтазгоднасць.

- А хіба вы ўпершыню ў палітыцы сутыкаецеся з падобным?

- Не ўпершыню. І заўсёды ў апазіцыйным асяродку гэта апраўдваецца нейкай палітычнай логікай. Пра маральны чыннік ніхто ўжо й не кажа, ён як бы і не заўважаецца. Але не ўсімі...

Вось журналіст Сяргей Навумчык тактоўна нагадаў журналісту Юры Зісеру, што не толькі ў цяперашнім, але і ў папярэдніх аргкамітэтах былі людзі без ніякай нянавісці. Сябрамі аргкамітэту па святкаванні 75-годдзя БНР былі Васіль Быкаў, Рыгор Барадулін, Ніл Гілевіч... І давайце ўявім, што Быкаў з Барадуліным і Гілевічам дамовіліся, па-мужчынску паціснуўшы рукі, пра нешта адно, а потым нехта з іх, напрыклад, Гілевіч за іх спінай дамовіўся пра іншае. Ну, дапусцім, пра той жа канцэрт, бо на канцэрце песні ягоныя спяваць будуць - і ён ганарар за гэта займее. І хто пасля гэтага паціснуў бы пададзеную ім руку?..

А цяпер і пацалаваць могуць.

Сяброў ранейшага аргкамітэта ў падобнай сітуацыі немагчыма ўявіць. А цяперашняга - магчыма. Вось у чым праблема, а не ў канцэрце ці шэсці, на якім я асабіста (з улікам варункаў, якія склалася ў краіне і вакол яе) асабліва і не настойваў.

У перамовах аргкамітэта з уладай апошняя была ў слабой пазіцыі. У сказе “Дазволіць нельга забараніць” – коску паставіць пасля слова “нельга“ яна проста не магла. Таму й пачаліся павароты, перамовы... І калі б сябры аргкамітэта дзейнічалі салідарна і годна, мы б мелі ў юбілейны Дзень Волі і шэсце, і канцэрт, і мітынг. А так маем, што маем. І няхай сабе праз збег абставін, але цяпер ужа здаецца, што і не выпадкова Міхалок з Кулінковічам і Вольскі з Вайцюшкевічам у канцэрце ўдзелу не бяруць.

Зразумела, што далей прысутнічаць на паседжаннях аргкамітэта мэтазгоднасці я не бачыў.

(“Народная воля”, 20.03.2018).

100-годдзе БНР 09.01.2018

Мяне здзівіла адмоўная рэакцыя асобных прадстаўнікоў нашага дэмакратычнага руху на прапанову Беларускага нацыянальнага кангрэсу адзначыць 100-годдзе абвяшчэння Беларускай Народнай Рэспублікі святочным шэсцем па праспекце Незалежнасці ў сталіцы краіны. Гэтая прапанова БНК ніяк не супярэчыць любым іншым ініцыятывам: навуковым канферэнцыям, сходам у дамах культуры, песням і танцам у мікрараёнах, сямейным застоллям у гонар свята. Пытанне толькі ў тым, ці насамрэч маем мы нацыянальны гонар? Ці гатовыя, ці здольныя мы з’яднацца, каб адстойваць ідэі, стагоддзе таму закладзеныя ў падмурак БНР – найперш ідэю незалежнасці?.. Калі замест рашучага “Так!”, выяўленага ва ўсенародным святкаванні юбілею БНР, мы зоймемся разборкамі паміж апазіцыйнымі групоўкамі, дык усяму цяперашняму дэмакратычнаму руху – грош цана. Як грош цана будзе і ўладзе, калі яна скарыстаецца 100-годдзем БНР не як нагодай для нацыянальнай згоды, для кансалідацыі грамадства ў адстойванні незалежнасці краіны, а для пераследу, для рэпрэсій, для падаўлення іншадумства.

Як гэтага пазбегнуць? Ну, скажам, запрасіць на юбілей Раду БНР, чальцы якой сталі б таксама чальцамі аргкамітэту па святкаванні юбілею. Аднаго гэтага кроку дастаткова, каб змяняць адносіны да падзеі. Адмесці смецце, збіць пыл, які ўздымаецца над агульнанацыянальным святам і вакол яго.

Беларускі нацыянальны кангрэс не можа мець і не мае намеру прысабечваць свята. Наш намер - сабраць аргкамітэт не толькі з кіраўнікоў апазіцыйных арганізацый, лідараў дэмакратычнага руху, але і з прадстаўнікоў найшырокай грамадскасці. Мы падрыхтавалі запрашэнні Святлане Алексіевіч і Ўладзіміру Арлову, акадэміку Гарэцкаму і мастаку Купаву, Міхалку і Вольскаму, Марачкіну і Курэйчыку, Сітніцу і Тарасу, Вайцюшкевічу і Лучанку, Краўцэвічу і Законнікаву, Анісім і Стужынскай, і яшчэ шмат каму з вядомых людзей. Калі камусьці з апазіцыі не хочацца ісці на паседжанне па святкаванні юбілею з нашай ініцыятывы, дык чаму не было іншых прапаноў? Мы гатовыя былі прыйсці ў іншы час у іншае прызначанае месца, але ніхто такога часу і месца не прызначыў. А падзея вялікая, арганізацыйных клопатаў процьма, таму мы й заклікалі сабрацца неадкладна. І як на маё разуменне, дык замінаць гэтаму, замарваць адну з найбліскучых старонак беларускай гісторыі высвятленнем адносінаў ці ўнутры апазіцыі, ці паміж апазіцыяй і ўладай, могуць толькі тыя, хто ў хаўрусе з ненавіснікамі беларушчыны, якія хочуць, каб гісторыя незалежнай Беларусі скончылася.

Іх справа — ламаць, а наша — стаяць! 21.11.2017

22 лістапада а 12:00 у Мінскім гарадскім судзе адбудзецца чарговае паседжанне па «справе» Уладзіміра Някляева аб «закліку да ўдзелу ў несанкцыянаваным масавым мерапрыемстве». Такім заклікам суд Ленінскага раёна Мінска палічыў словы, сказаныя Някляевым у інтэрв'ю тэлеканалу «Белсат»: «Калі ў вас ёсць воля бараніць свае правы, трэба ісці і іх бараніць».

На пытанне Някляева: «Хіба грамадзяне Беларусі бараніць свае правы не павінны?» суд адказу не даў. Не ўзяў ён пад увагу і літаратурна-моўныя экспертызы «Саюза беларускіх пісьменнікаў», «Беларускай асацыяцыі журналістаў» і «Беларускага ПЭН-Цэнтра», якія далі заключэнне, што закліку да ўдзелу ў несанкцыяваным масавым мерапрыемстве ў выказванні Някляева не ўтрымліваецца — у ім толькі выяўленая ягоная грамадзянская пазіцыя. Cуддзя С. Метленок прысудзіла вядомаму паэту і палітыку 10 сутак арышту.

Уладзімір Някляеў з прысудам не згадзіўся і падаў скаргу на рашэнне суда Ленінскага раёна ў Мінскі гарадскі суд. Адначасова ён звярнуўся ў адкрытым лісце да галоўнага рэдактара газеты «Советская Белоруссия» Паўла Якубовіча і старшыні «Белдзяржтэлерадыё» Генадзя Давыдзькі з тым, каб яны як журналісты, кіраўнікі вядучых дзяржаўных СМІ, далі прафесійнае заключэнне: «Утрымліваецца ў тэксце інтэрв'ю заклік да ўдзелу ў акцыі 21 кастрычніка, ёсць падставы для турэмнага зняволення ці няма?»

Мы звязаліся з Някляевым  і запыталі, ці была нейкая рэакцыя на гэты ліст.

— Была. У эфіры першага канала Беларускага тэлебачання яны моцна здзівіліся, што я гэты ліст напісаў. Нібыта я пісаць не ўмею… І паабяцалі вярнуцца да майго ліста пазней. Але ўжо, бадай, зусім спазніліся — заўтра суд.

— Мо вы проста паставілі іх у нязручную сітуацыю? Сказаць, што ў вашых выказваннях закліку не было, яны не могуць, бо знайходзяцца на дзяржаўнай службе…

— Ну і што? Ёсць жа яшчэ асабістыя рашэнні. Мужчынскія. Я б на іх месцы такое рашэнне прыняў. І яны пра тое ведаюць.

Зрэшты, такой бяды.

А што да нязручнасці… Пры трох папярэдніх арыштах мяне даводзілі да стану, які небяспечны для жыцця. Таму я падумаў, што чацвёрты раз можа быць апошнім. І ў такім стане мне яшчэ думаць пра тое, што нехта праз мой зварот адчуе нейкую нязручнасць?..

Ведаеце, апошнім часам мне ўсё часцей задаюць адвечныя пытанні. І на волі, і ў турме. Ну, кшталту, што такое чалавечае жыццё, лёс? Нібыта я ведаю. Але ўзрост, досвед — і трэба адказваць… Дык вось, чалавечы лёс — гэта тыя магчымасці, якія ты скарыстаў для выяўлення чалавечага ў сабе, і тыя, якія — не.

Сваім адкрытым лістом я, апроч астатняга, даваў яшчэ і магчымасць. І магу прызнацца, што меў з гэтым праблему. Але цяпер яна не мая.

А якога рашэння вы чакаеце ад Мінскага гарадскога суда?

— Прадказаць рашэнні нашых судоў немагчыма, бо яны абумоўленыя рашэннямі выканаўчай улады. Але правільным рашэннем была б адмена прыгавора суда Ленінскага раёна Мінска.

Дарэчы, калі б раённы суд разглядаў маю «справу» не амаль месяц таму, а сёння, дык прысуд быў бы інакшым. Максімум — штраф. Сёння ўвогуле, калі вы заўважылі, суды сцішэлі. Нават за ўдзел (а не тое што за інтэрв'ю СМІ) у несанкцыянаваных мерапрыемствах апошнім часам толькі штрафуюць. Ніводнай пасадкі на суткі, ніводнага прысуду да зняволення. Звязана гэта выключна з палітычнай сітуцыяй, якая на сёння склалася, і сведчыць найперш пра тое, што ўсе так званыя адміністрацыйныя працэсы ў адносінах да актывістаў апазіцыі палітычна матываваныя.

— Раней вас часта судзілі без вас. Завочна. Вы не з'яўляліся ў суды і не падавалі скаргаў на іх рашэнні. Чаму ж падалі зараз? Ды яшчэ са зваротам да кіраўнікоў дзяржаўных СМІ?

— Гэта варта было зрабіць, каб звярнуць увагу грамадскасці на тое, што ў нас пачынаюць судзіць не толькі за дзеянні, але і за словы, якія не падабаюцца ўладзе. За палітычныя погляды, за публічна выказаную грамадзянскую пазіцыю. Гэта яшчэ адзін адкрыты наступ на канстутыцыйныя правы грамадзян Беларусі, што я не магу прыняць — і з чым буду змагацца, чаго б мне яно ні каштавала.

Іх справа — ламаць, а наша — стаяць.

http://naviny.by/article/20171121/1511265874-uladzimir-nyaklyaeu-ih-sprava-lamac-nasha-stayac;

Адкрыты ліст Якубовічу і Давыдзьку 09.11.2017 2

АДКРЫТЫ ЛІСТ

галоўнаму рэдактару газеты «Советская Белоруссия» Паўлу Якубовічу

і старшыні “Белтэлерадыёкампаніі” Генадзю Давыдзьку

Не думаю, што мне трэба прадстаўляцца. Таму адразу да справы.

У тэлевізійным «Клубе галоўных рэдактараў», дзе вы з'яўляецеся вядучымі медыяперсонамі, прагучала думка: для таго, каб зрабіць крок на шляху дэмакратычных перамен, беларускаму грамадству трэба выйсці з зоны супрацьстаяння. Прасцей сказаць, тым, хто пры ўладзе (ці каля яе), паспрабаваць паразумецца з тымі, хто ў яе апанентах.

Слушна. Ну, вось я вырашыў паспрабаваць.

Суд Ленінскага раёна г. Мінска прысудзіў мне 10 сутак турмы за інтэрв'ю тэлеканалу «Белсат», у якім нібыта ўтрымліваецца «заклік да ўдзелу ў несанкцыянаваным масавым мерапрыемстве» (у якім, дарэчы, я не ўдзельнічаў).

Вось фрагмент з інтэрв'ю, які пастаўлены мне ў віну.

«Журналіст:

- Я так разумею, што вы таксама збіраецеся на суботнюю (21 кастрычніка) акцыю?

Някляеў:

- Не ведаю. Калі буду ў Менску. Я магу не быць у Менску ў гэты дзень.

Журналіст:

- А чаму беларусы ўсё ж такі павінны пайсці на гэтую акцыю?

Някляеў:

- Дэкрэт №3, супраць якога актыўна пратэставалі на працягу больш як года не толькі прадстаўнікі дэмакратычнай апазіцыі, але і ўсе беларусы, па сутнасці не адменены. Лукашэнка спачатку згадзіўся з тым, што ён няправільны, што трэба нават вярнуць грошы тым людзям, якія былі ў іх забраныя, і некаторым людзям вярнулі. Я быў на адной сустрэчы, і там казалі: «Чаго мы пойдзем на гэтую пратэстную акцыю, калі нам вярнулі грошы?» Але па сутнасці ён, я маю на ўвазе дэкрэт, не адменены, і нават там зроблены не лепшыя для простага люду, а больш жорсткія ўдакладненні. Практычна па гэтым дэкрэце ўсіх, хто па нейкай прычыне часова ці стала не мае працы, можна заявіць як тунеядцаў - і займацца паборамі з іх. Так што калі ёсць воля бараніць свае правы, то трэба ісці і іх бараніць».

Рэдакцыі газеты «Народная воля», якая не засталася абыякавай да судовага працэсу, у якім відавочны наступ на свабоду слова, звярнулася да Саюза беларускіх пісьменнікаў, Беларускай асацыяцыі журналістаў і Беларускага ПЭН-Цэнтра, паважаных творчых арганізацый, з просьбой зрабіць літаратурна-моўную экспертызу інтэрв'ю «Белсату». Ва ўсіх трох экспертызах майго ЗАКЛІКУ да ўдзелу ў пратэстнай акцыі, якая адбылася 21 кастрычніка ў Мінску, не выяўлена. Але суд не прыняў да ўвагі высновы паважаных творчых арганізацый, у прафесіяналізме якіх, мяркую, і ў вас няма ніякага сумневу. Маўляў, арганізацыі гэтыя грамадскія, а справа ў нас - дзяржаўная. І мне прысудзілі турму. Хоць экспертызы якой-небудзь дзяржаўнай установы ў матэрыялах судовай справы не было.

Я звяртаюся да вас не з тым, каб вы за мяне хадайнічалі, прасілі - не. Я хачу толькі, каб вы з дзяржаўнага боку, як кіраўнікі вядучых дзяржаўных СМІ, далі прафесійнае заключэнне адносна прычыны, па якой суд пастанавіў мяне зняволіць. Ёсць у тэксце інтэрв'ю заклік да ўдзелу ў акцыі 21 кастрычніка, ёсць падставы для турэмнага зняволення, ці няма?

Так - ці не?

Толькі гэта.

Больш нічога.

Уладзімір Някляеў

P.S.

Забіць гэта можна ў тым жа тэлевізійным «Клубе галоўных рэдактараў», куды, між іншым, маглі б і мяне запрасіць. Ну, калі сапраўды лічыце, што «беларускаму грамадству трэба выходзіць з зоны супрацьстаяння». Да таго ж я хоць і колішні, але таксама галоўны рэдактар.

У. Н.

VIVA CATALONIA! 07.10.2017 1

На пяты дзень пасля рэферэндуму ў Каталоніі Еўрапарламент прызнаў яго незаконным.

З прававога боку яно як бы так. Але...

Няма падзеі, сутнасць якой не з’іначыла б, не перакруціла б палітыка. У поўнай меры гэта датычыць рэферэндуму, на якім каталонцы выказаліся за незалежнасць. Адразу ж аказалася, што гэта пагражае цэласнасці Еўразвязу, інтэграцыйным працэсам у Еўропе, свеце — і ўвогуле незаконна, пра што ў адну дудку дзьмуць і ў Мыдрыдзе, і ў Брусэлі. Ды яшчэ палохаюць: маўляў, калі вы аддзяляецеся ад Гішпаніі, дык вам няма месца і ў Еўразвязе (дактрына Продзі, якая, дарэчы, зусім не закон).
 Рэферэндум у Каталоніі вынікнуў не з палітычнай праблемы (якой па сутнасці няма) і нават не з эканамічнай (“мы самыя багатыя, а Мадрыд нас абірае”). Асноўны, стрыжневы складнік рэферэндуму — нацыянальны. 
“Мы не гішпанцы! — вось што заявілі каталонцы на рэферэндуме. — У нас свая (каталанская) мова, культура, гісторыя. І мы не хочам, каб яны зніклі. А захаваць іх мы зможам толькі ў тым выпадку, калі захаваемся як каталонцы”.
 Вам гэта нічога не нагадвае? Не ўзнікаюць ніякія паралелі?..
 Каталонскае Renaixença (Адраджэнне) пачалося, як і ў Беларусі, у 19-м стагоддзі, пад сярэдзіну якога (у Беларусі трохі пазней) адраджэнскі рух (напачатку, як і ў Беларусі, выключна культурніцкі, літаратурны) набыў нацыянальна-палітычныя рысы. Менавіта па гэтай прычыне ў 20-м стагоддзі (з прыходам да ўлады дыктатара Франка) каталанская мова была забароненая. Закон аб яе статусе як адной з дзяржаўных моў на тэрыторыі Каталоніі быў прыняты толькі ў 1983 годзе. Можна сказаць, што з гэтага часу і пачаўся каталонскі шлях да рэферэндуму аб незалежнасці. 
Замацуюцца вынікі рэферэндуму законам аб незалежнасці ці не, сама тэндэнцыя супраціву еўрапейскіх народаў працэсам глабалізацыі, якая напрыканцы мінулага стагоддзя абвешчаная магістральным шляхам чалавецтва, дае надзею на тое, што гэтае самае чалавецтва не страціць сябе ў сваіх адметнасцях, захаваецца ў суквецці розных культур, моў. І праз тое не ператворыцца у мільярды глабалізаваных, уніфікаваных, апрацаваных сродкамі масавай інфармацыі дэбілаў, якімі лёгка кіраваць адной кнопкай, чаго і дамагаецца так званая вялікая палітыка. 
Вялікай палітыцы, якая нават у дэмакратычных краінах мае прыкметы імперскасці, патрэбныя як мага большыя велічыні. Вялікія тэрыторыі, дзяржавы, насельніцтвы. Карацей, кожнаму каралю — найбольшае каралеўства (праз што дэманстратыўна ігнаруе вынікі рэферэндуму гішпанскі кароль). А звычайнаму чалавеку патрэбны проста ўтульны, па-свойму збудаваны і абжыты дом. Месца, у якім свае традыцыі, памяць, культура, мова. 
Між іншым, у звязку з працэсамі глабалізацыі штогод знікае ў свеце больш за 20 моў. Каталанская, як і беларуская, выйграць у канкурэнтнай барацьбе за выжыванне маюць мізэрныя шансы. Але гэта — калі не трымацца за іх. Калі не змагацца за сваю нацыянальную адметнасць, за сваю культуру, мову так, як змагаюцца за найдарагое ў жыццё.
 Што і робяць каталонцы.
 VIVA КАТАЛОНІЯ! http://naviny.by/article/20171006/1507301605-uladzimir-nyaklyaeu-prauda-viva-catalonia;

Не апраўданне – пакаянне 24.08.2017

     Украіна адсвяткавала Дзень незалежнасці.

     Няпростым шляхам ідзе яна да самой сябе. З вясны 2014 года – праз вайну. Праз страты, ахвяры, кроў...

10 000 украінцаў загінулі на вайне, якую распачала Расія, і якую дасюль называюць (выключна па палітычных прычынах) не вайной, а “ўзброеным канфліктам”. Але калі расійскі бок вінаваціць (што адбываецца ўсё часцей) у гэтым “узброеным канфлікце” Украіну, тады “канфлікт” наўпрост называецца вайной: “Войну в Донбасе начала Украина» (http://ruspravda.info/Voynu-v-Donbasse-nachala-Ukraina-1245…).

Гэта адна са шматлікіх спробаў апраўдання вайны. Апраўдання крыві. Вось узяла Украіна і напала на Данбас – тэрыторыю, якая (хто б і што б не распавядаў пра яе “расійскую гісторыю”) – у яе межах. У дзяржаўных межах Украіны, з боку якой ніхто дзяржаўнай мяжы не пераступаў.

Дзесяць тысяч украінцаў загінулі на сваёй зямлі за сваю зямлю. Чужой зямлі яны не хапалі. Вось праўда. А ўсё астатняе – мана. Таму ўкраінцы і маюць права сказаць: “Давеку не забудзем і не даруем ніколі. І нікому» (http://www.segodnya.ua/…/poroshenko-ne-prostim-kremlyu-bole….)

Наколькі рэха гэтых слоў закоціцца ў будучыню, ніхто не ведае. Але ўжо відавочна, што закоціцца далёка. І гэта самае страшнае, што прынесла і ў Украіну, і Расію вайна. І няма гэтаму апраўданняў – і дарма іх шукаць.

Не апраўдвацца трэба.

Пакаяцца.

Чым хутчэй, тым лепш.

ПОМСТА! 02.08.2017 2

Яшчэ не скончыліся пераследы па прыдуманай справе “Белага легіёну” - і вось арышты па “справе прафсаюзаў”.

Ператрус у офісе незалежнага прафсаюза РЭП і затрыманне Генадзя Фядыніча, якога звінавачваюць у нявыплаце падаткаў, - справа наўпрост палітычная. Звязаная яна не з нявыплатай падаткаў, а з актыўным удзелам прафсаюза РЭП у акцыях пратэсту супраць дэкрэту №3, у фактычнай адмене якога прафсаюзы сыгралі вырашальную ролю. Дараваць гэта рэжым не мог. І вось - помста.

Апроч таго, незалежныя прафсаюзы ў апошні час сталі ўсё больш цесна супрацоўнічаюць з дэмакратычнымі апазіцыйнымі сіламі. Зусім нядаўна Беларускі нацыянальны кангрэс дамовіўся з РЭП аб падтрымцы акцыі пратэсту супраць беларуска-расійскіх вайсковых вучэнняў “Захад-2017”. Падтрымаць гэтую акцыю рыхтаваліся таксама іншыя незалежныя прафсаюзы. Пратэст меўся быць масавым, па ўсёй краіне, і арышт прафсаюзных лідараў - наўпроставы крок уладаў не толькі на зрыў шырокага пратэсту супраць уцягвання Беларусі ў ваенныя блокі, але і на аслабленне усіх пратэстных акцый, запланаваных на гэтую восень. Гэта чарговая спроба рэжыму задушыць памкненні народа да свабоды і дэмакратыі! І робіцца гэта пад прыкрыццём дыялогу з Еўразвязам, пад хлуслівыя размовы пра гатоўнасць да дэмакратычных змен, да палітычных рэформаў!

Рэжым лжэ. Рэжым не спыняе рэпрэсіі. Рэжым захоўвае толькі самога сябе, не зважаючы на народ, на Беларусь.

КРЫЖ КУПАЛЫ 07.07.2017 1

Купалле.

Дзень народзінаў Янкі Купалы. 135 гадоў.

На сто гадоў меней часу прамінула паміж гэтымі тэкстамі. Вершаваным і празаічным.

ЛЯЎКІ

Дарога вяла на Ляўкі.

Праз ніву. Праз лес. Праз вякі.

Цяжарна ўздыхала ралля.

Храплі на аселіцах коні.

Свістала ў прасторы Зямля —

Каля небасхілу, каля

Той жылкі, што б'ецца на скроні.

Дарогу ўздымала гара,

I там, дзе дарога знікала,

Над вечнай вадою Дняпра

Стаяў нерухомы Купала.

Кацілася шляхам сваім

Рака — як магла, як хацела.

Быў страшны Купала — на ім,

Яшчэ даваенным, жывым,

Святочна кашуля гарэла.

Хісталіся цені жуды

Сляпымі маланкамі ў змроку...

Адзін толькі крок да вады!

Не зробіць ён гэтага кроку.

Ён скуру здзярэ, як луску,

I рушыць на вольны гасцінец...

Ён пройдзе яшчэ праз Маскву

Па цьмяных прыступках гасцініц.

Ён будзе на сходках начных

Спяваць, зратаваных ад кулі

Сяброў абдымаць — і на іх

Святочна запальваць кашулі.

Ён будзе!

...Кружыла Зямля.

Храплі на аселіцах коні.

Усё гэта будзе — пасля.

Усё гэта будзе — ніколі.

Пасля — у мальбе і праклёнах.

Ніколі — у спратах віны.

...Адзін і адзіны з мільёнаў,

Адзін і адзіны, спалёны

На росстанях смутных

Вайны...

Янка Купала. Парадны фотапартрэт за год да гібелі.

НА КРЫЖЫ

Урывак з аповесці

- Досыць! - зірнуўшы на Сталіна, які насуплена маўчаў, павярнуўся да Несцярэнкі Тухачэўскі. - Выконвайце абавязкі, палкоўнік! - І Несцярэнка ступіў да Купалы: “Гэта тут. Кладзіце крыж і самі кладзіцеся”.

Купала паклаў крыж. Лёг на яго спінай, раскінуўшы рукі і заціснуўшы медальён у левай, каб бліжэй да сэрца, руцэ. Над ім плыў месяц і роіліся зоркі…

На трэці дзень па смерці ён адчуў сябе шчаслівым…

“Не бойся, не бойся... - казала, кругляючы над ім, над могілкамі Спагада. - Балюча не будзе, на трэці дзень ужо не баліць…

- Прыбівайце! - падаў Несцярэнка малаток з цвікамі Маякоўскаму, які стаяў каля крыжа, нібы прымяраючыся да яго, і адступіў назад: “Я паэт, а не кат!”

Несцярэнка паглядзеў на Сталіна, той падышоў, узяў цвікі і стаў раздаваць кожнаму па адным. “Усе ўсё бралі?.. Прэміі, званні, ордэны… Дык і цвікі возьміце… Трэба было раней не браць… А цяпер позна...

- Але патрэбныя ўсяго тры цвікі, - узяўшы свой цвік, пакруціў яго ў пальцах Кіраў. - Як у Хрыста: па адным у рукі і ў ногі адзін, - а святы Серафім устрапянуўся: “Калі ўжо як у Хрыста, дык два крыжы яшчэ трэба. Для двух разбойнікаў”.

- Які Хрыстос? Якія разбойнікі?.. - выхапіў малаток з рук Несцярэнкі і замахаў ім Кашкадамаў. - Вы тут казкі папоўскія не расказвайце, а рабіце, што суд пастанавіў!

Горкі, Куйбышаў, Маякоўскі, усе, каго прыгаварылі да расстрэлу, моўчкі глядзелі на Кашкадамава, на Купалу, адзін на аднаго… Некаму трэба было ўзяць малаток і ўвагнаць першы цвік.

Доўга стаялі…

- Як выконваць?.. - нарэшце плаксіва спытаў Горкі. - Я не ўганяў цвікі ніколі…

- Не ўганяў! - стукнуў касцяшкамі пальцаў сабе ў лоб Кашкадамаў. - Карціны ніколі не вешаў?.. Хто першым быць хоча? - павярнуўся ён да старых могілкаў, дзе выйшлі з Малога сабору і наблізіліся да брамы трое русявых, у зрэбнае апранутых, з шэра-блакітнымі вачамі моцных мужчын. - Можа, нехта з вас?

Тыя запераміналіся з нагі на нагу, пра нешта перагаварылі паміж сабой, адзін ступіў наперад.

- Нельга нам. Гэта Купала. Некалі жрацы казалі, што з’явіцца чалавек з іменем бога - і павядзе нас, і зратуе. Дык, можа, ён гэта. З іменем бога. Так што нам нельга.

Кашкадамава, як на спружыне, падкінула.

- Якія яшчэ жрацы? Якога бога? Я сам і жрэц, і жнец, і на дудцы грэц! А вы хто?

Падскокі ягоныя ні на аднаго з русявых ніяк не паўздзейнічалі, і той, які ступіў наперад, сказаў спакойна: «Я Круглец. Яны, - паказаў на паплечнікаў, - Кумец і Няжыла. Жрацы нашы - крывіцкія, а імя бога - Купала. Ён бог сонца, праз якое жывем, і агню, праз які ачышчаемся. І якраз на Купалу, у дзень бога нарадзіўся чалавек з ягоным іменем, якога вы збіраецеся раскрыжаваць. Але гэта без нас, гэта вы самі, калі ваш суд...

- Ды што іх слухаць! - не вытрываў маршал Тухачэўскі. - Бог агню, бог сонца! Мы ў якім часе?.. Давай, Кашкадамаў! - махнуў ён, як малатком ударыў, правай рукой, і Кашкадамаў увагнаў цвік у правую руку Купалы. Спрытна, адным ударам, кінуўшы малаток пад ногі Горкаму. - На!..

Дарма Спагада сказала, што балець не будзе. Яшчэ як забалела! Але не так, каб не стрываць. Трываць можна было.

Боль быў не такі, як апёк чырвонага каменьчыка ў левай далоні. Не гарачы. Халодны.

“Заторгаўся…” - працадзіў Кашкадамаў, а палкоўнік Несцярэнка, насмешлівым позіркам змераўшы ўсю расстрэльную кампанію, падняў з-пад ног Горкага малаток, паклаў адну на адну, левую на правую, да крыві нацёртыя ступні Купалы: “Што гэта ў вас? Стыгматы?.. - І, выбраўшы найдаўжэйшы цвік, увагнаў яго на чвэрць. - А цяпер давайце кожны па чарзе, па адным разе…”

На гэты раз болем працяла, як токам. «Калі так, - скрозь боль падумалася, - патрыярха працінала, якога токам катавалі, дык не дзіва, што не вытрываў. І падпісаў паперу - і пачалі маліцца ў храмах за тых, хто знішчаў храмы. “За краіну нашу і ўлады яе…” Перад раскрыжаваным Хрыстом - за Сталіна.

Як лёгка вінаваціць… - яшчэ падумаў. — І як не проста павінаваціцца. Цяжэй, чым боль стрываць».

- Давайце-давайце… Сяргей Міронавіч, пакажы прыклад, ты ж ва ўсім першы хацеў быць, - узяў Сталін малаток у Несцярэнкі і падаў Кіраву. - Давайце, усе давайце… Цюк, цюк… Ці ўсе вы думаеце, як трое гэтых паганцаў, што можна глядзець, як некага катуюць, забіваюць, і заставацца чысценькімі? Маўляў, мы тут не пры чым… А хто пры чым, калі не вы? Калі вы тут?

Яны пастаялі адзін перад адным, Сталін і Кіраў, вочы ў вочы, і апошні не стрываў, адвёў позірк, узяў малаток. “Цюк” - цюкнуў па цвіку Кіраў, хуценька падаўшы, нібы яму руку апякло, малаток Куйбышаву, той таксама хуценька цюкнуў, і Горкі за імі, прамахнуўшыся і ўдарыўшы Купалу па пальцах, за што прабачыўся, а Купала кіўнуў: “Нічога, Аляксей Максімавіч, бывае…” - і Маякоўскі, і таварыш Коган, і ўсе, хто быў асуджаны, і хто проста быў на судзе, адзін за адным падыходзілі, бралі адзін у аднаго малаток: цюк, цюк, цюк, цюк, цюк…

Калі ты тут, дык ты тут.

Бог і мова 02.07.2017 3

Будслаў.

Апошні дзень чэрвеня.

Фэст у гонар Маці Божай Будслаўскай.



Тысячы людзей са зьнічамі, святая імша, адслужаная па-беларуску. І ўспомнілася, як у чэрвені 1999 года слухаў на плошчы ў Варшаве папу Яна Паўла ІІ, і як уразіўся, калі «Ойча наш…» падхапілі разам з ім мільён палякаў, якія былі на плошчы, і прамаўлялі малітву ўсе адным дыхам па-польску, выяўляючы дух нацыі, і як падумалася: «Госпадзі! Ці будзе такое калі-небудзь у нас, ці дачакаюся я малітвы, адным дыхам прамоўленай мільёнам беларусаў па-беларуску?..» Дык вось тут, у Будславе, нешта падобнае сталася. Няхай не мільён, але тысячы беларусаў прамаўлялі адным дыхам «Ойча наш…» па-беларуску, і я прамаўляў разам з імі, ледзь стрымліваючы шчымлівыя слёзы - праваслаўны сярод каталікоў…

Я не збіраюся пераходзіць з царквы ў касцёл. Бог адзін. Але з кожным народам размаўляе Ён на той мове, якую народу даў, каб той народ быў.

Каб была Беларусь, мусіць быць Бог, які гаворыць па-беларуску, і мусяць быць тыя, хто па-беларуску Яму ў малітвах гукаецца. Незалежна ад таго, царкоўныя яны, ці касцёльныя.

Беларуская мова і беларускі Бог - вось што трэба найперш, каб была Беларусь. Айчына. Без гэтага яе не будзе. І менавіта таму найперш беларускай мове і беларускаму Богу не даюць прадыхнуць тыя, хто не хоча, каб Беларусь была.

На крыжы 28.06.2017 3

28 чэрвеня - 75 гадоў як не стала Янкі Купалы.

Ягоная смерць у гатэлі “Масква”, дзе ён зляцеў у лесвічны пралёт, дасюль загадка. Разгадаць яе ў рэальным свеце, колькі разоў ні спрабаваў я гэта зрабіць, мне не ўдалося. І мяркую, што наўрад ці ўдасца некаму іншаму. Цяпер я нават думаю, што яно й не трэба, бо сама па сабе таямніца заўсёды вышэй за яе разгадку. Але “таямнічых” матэрыялаў набралася багата, шкада было іх губляць, таямніца вярэдзіла, таму я вырашыў разгадаць яе ў тым свеце, у які перайшоў Купала са свету гэтага, і дзе нічога іншага для нас, апроч таямніцы, няма.

Яшчэ адным штуршком для напісання аповесці “На крыжы” стала тое, што мне заўсёды не хапала чалавечага маштабу, у якім традыцыйна падаецца Купала. Скажам, калі прачытаць кнігу ўспамінаў пра яго “Такі ён быў”, дык адказу на тое, які ён быў? - там ніякага. Там увогуле няма чалавека, паэта. І я вырашыў маштаб павялічыць, каб чалавека Івана Луцэвіча, паэта Янку Купалу ўбачыць насамрэч такім, якім ён быў.

Аповесць пачынаецца з дня гібелі Купалы, з ягонага пахавання, на якое ён сам прыходзіць з Крамля пасля сустрэчы са Сталіным - і час ад часу сюжэт аповесці вяртае Купалу з ягонай смерці ў ягонае жыццё…

НА КРЫЖЫ

Урывак з аповесці

- Ешце, ешце, - падліваў ужо трэці апалонік Сталін. - Бачыце, які чырвоны. Я люблю, калі такі чырвоны. У белай талерцы… Вы колькі не елі?

- Дні тры. Як памёр, так і не кармілі, - налягаў Купала на боршч, які не надта любіў, але Сталін сказаў, што нічога болей няма. Маўляў, вайна, і жонка захварэла.

- Дык яна ж застрэлілася дзесяць год таму, паклаў лыжку Купала. - Як яна цяпер магла захварэць?

Камісар Мяркулаў зірнуў на яго няўхвальна. Маўляў, гэта асабістае, сямейнае. Думай, пра што пытаеш.

- Ажывілі, - сказаў камісар незадаволена. - Як і вас.

Ён паглядзеў на Сталіна, які кіўнуў: маўляў, так, ажывілі. І пацікавіўся:

- А вы чаму без жонкі? Застрэлілася? Ці так памерла?

Купала хацеў перахрысціцца, пальцы склаў, але ўспомніў, хто перад ім, і пацёр складзенымі пальцамі лоб.

- Нічога, можна, - паблажліва сказаў Сталін. - Я некалі ў семінарыі вучыўся… Дык памерла?

Купала перахрысціўся.

- Не, жывая. Гэта я памёр, таварыш Сталін. Забілі мяне, таму яна не са мной.

Мяркулаў зноў зрабіў незадаволены выгляд.

- Вас ажывілі. А жонка ваша ў Казані. Таму не з вамі.

Купала задумаўся. Відаць было, што нейкі канцы з нейкімі канцамі ў ягонай галаве не сходзяцца.

- А за што?

- Што за што?.. За што ваша жонка ў Казані?

- Не. За што мяне ажывілі?

- Бо вы вялікі беларускі паэт.

- А нашто вам вялікі беларускі паэт? Каб яшчэ рускі…

Мяркулаў рукі ўскінуў.

- Ды якая розніца? Савецкі! І не зрабілі нічога шкоднага.

- Ад беларускіх паэтаў увогуле ніякай шкоды, - стаў прыбіраць са стала Сталін. - Зрэшты, як і…

“Карысці”, - хацеў ён, мусібыць, дагаварыць, але не дагаварыў, толькі махнуў рукой, выпусціўшы і ледзь не пабіўшы талерку, якую падхапіў Мяркулаў, спрыт якога здзівіў Купалу: пад стол паспеў скочыць і пад сталом злавіць.

- Як, зрэшты, і ад рускіх, - кіўком пахваліў камісара Сталін, сеў да стала і пачаў набіваць люльку. - Вось паслухайце, што адзін рускі паэт прыдумаў: “Хачу назваць яго не Сталін - Джугашвілі!” Што ён хацеў сказаць?.. Калі я Джугашвілі быў, сам лепш пісаў.

- Ды ён не рускі, - памыў талерку і вярнуўся Мяркулаў. - Габрэй.

- Габрэй... - пыхнуў люлькай Сталін. - Дык вось да нацыянальнага пытання. Калі б, скажам, Мяркулаў размаўляў на ідыш, я гаварыў па-грузінску, а вы па-беларуску, мы б адзін аднаго зразумелі?.. Вы разумееце мяне?

- Не зусім, таварыш Сталін, - асцярожна адказаў Мяркулаў. - Чаму я павінен размаўляць на ідыш, калі я грузін? - І ўбачыўшы, як Сталін усміхнуўся, асмялеў. - І яшчэ… У сорак першым я вас цалкам разумеў. А ў сорак другім, калі адправілі ў Куйбышаў працаваць…

- Ну й адправіў, - паморшчыўся і пастукаў люлькай аб край попельніцы Сталін. - Не ў Беларусь жа партызаніць паслаў. - А вы партызанілі?.. - неяк хітравата спытаў ён Купалу, і той дастаў з левай унутранай кішэні пінжака, дзе ляжалі харчовыя карткі і пасведчанне сябра Саюза савецкіх пісьменнікаў, верш-улётку «Беларускія сыны».

- Не. Я пісаў. Пачытайце. Гэта пра партызанаў.

Сталін падняўся, перайшоў ад абедзеннага стала да пісьмовага, начапіў акуляры (ён, аказваецца, акуляры носіць!) і пачаў чытаць. Спачатку запінаючыся, а пасля, нібы ўсё болей радуючыся, што дае рады тэксту на замежнай мове, з усё большым імпэтам, па-грузінску напеўна:

Па беларускім бітым шляху,

Б'ючы ў кайданавы званы,

Брыдзе чужынец, а зь ім побач

Хто?

 - Беларускія сыны!

У беларускім вольным краі,

Зь ярэмнай збрыўшы стараны,

Царыць чужынец, а ў паслугах

Хто?

 - Беларускія сыны!

Над беларускай беднай хатай,

Як полка вырвана з труны,

Вісіць чужы сьцяг, а трымае

Хто?

 - Беларускія сыны!

У Беларусі сьпеў чужацкі,

Як над касьцямі груганы,

Крумцяць чужынцы, а іх складам

Хто?

 - Беларускія сыны!

На беларускім буйным полі

Зь вясны да новае вясны

Растуць крыжы, а пад крыжамі

Хто?

 - Беларускія сыны!

Прычытаў, як песню праспяваў. І спытаў, прачытаўшы: “Вы не будзеце супраць, таварыш Купала, калі я гэты верш сабе на памяць пакіну?..”

“Калі б тут з кінахронікі хто-небудзь быў, дык беларускае нацыянальнае пытанне было б вырашанае раз і назаўсёды! ¾ падумаў Купала. - Каб нехта зняў і ўсяму свету паказаў, як па-беларуску прамаўляе Сталін! Як правадыру ўсё болей падабаецца інтанацыя верша! Як пад самы канец ён ускідвае рукі, выдыхаючы: “Растуць крыжы, а пад крыжамі Хто? Беларускія сыны!” - і так замаўкае, гэтак сцішваецца, нібы вось-вось закрычыць ад болю за Айчыну - і абудзіць, з вечнага сну падыме беларускіх сыноў...”

Абудзіўся камісар. Зірнуўшы на Сталіна, які стаяў крыжам, чакаючы апладысментаў, Мяркулаў падышоў да Купалы і спытаў, з пятаў на наскі і з наскоў на пяты кіўнуўшыся:

- Вы што сабе дазваляеце? З каго надумалі жартаваць? Якія тут партызаны? Нацыяналісты - партызаны?

Сталін, не дачакаўшыся апладысментаў, апусціў рукі.

- Што?.. Дык чужынцы - не немцы? Рускія?

- Не толькі, - чамусьці не спалохаўся і сам здзівіўся з гэтага Купала. - Немцы таксама. І палякі…

Мяркулаў крывёў наліўся - у ім хапала крыві.

- А ну ўстаць! - гэтак ухапіўся ён за Купалу, нібы яшчэ раз сабраўся скінуць у лесвічны пралёт, пацягнуў з кабінета, але Сталін нечакана спыніў яго:

- Ты не бойся, Усевалад. Я цябе не расстраляю. Хоць за тое, што ты дазваляеш сабе пра таварышы Сталіне ў адносінах да лаўрэата Сталінскай прэміі, можна й расстраляць. Правільна я кажу, таварыш Купала?

Купала не любіў расстрэлаў, таму прамаўчаў.

Сталін глянуў на Мяркулава, той выцягнуўся ў струнку: “Правільна, таварыш Сталін!” - і Купала ўпершыню з таго моманту, як зляцеў на мармуровую падлогу гатэля “Масква”, адчуў, як добра быць мёртвым.

- І што палякі - правільна, - вытрымаўшы паўзу, каб Мяркулаў яшчэ павыцягваўся, спакойна пыхнуў люлькай Сталін. - І правільна, што немцы. А што рускія - не. Няправільна. Рускі народ - вялікі народ, таварыш Купала. Вось маглі б немцаў перамагчы беларусы? Ці хай нават грузіны? Не. А рускія перамаглі. Яны нават Украіну могуць заваяваць, калі захочуць.

- А навошта ім заваёўваць Украіну?

- Як навошта? Бо яны рускія. Не беларусы і не грузіны. Вам не трэба? І мне не трэба. А рускім трэба. Правільна, Усевалад?

Мяркулаў стаяў, выцягваючыся, і лыпаў вачыма.

- Ён жа не ведае, што праз 70 гадоў рускія на ўкраінцаў нападуць, таварыш Сталін, - засмяяўся Купала. - Яму гэта і ў дурным сне не прысніцца!

Сталін узняў люльку цыбуком у столь.

- І нам не прысніцца!.. Але мы ведаем! Прадбачым! А што дае нам магчымасць прадбачыць гістарычную хаду падзей? Вялікае вучэнне марксізму-ленінізму дае нам такую магчымасць! Правільна, Усевалад?

- І сталінізму… - зусім ужо не разумеючы, як яму на ўсё гэта рэагаваць, каб зратавацца, сказаў Мяркулаў, на што Купала запярэчыў: “Не. Сталінізм падчас вайны Расіі з Украінай ужо цалкам будзе дыскрэдытаваны, спроба ягонай рэанімацыі не ўдасца…” - і Сталін цяжка паглядзеў на камісара:

- Чуў?.. - І пацямнеў тварам. - А праз каго будзе дыскрэдытаваны сталінізм?.. Ты скажаш, што праз яго? - тыцнуў ён цыбуком люлькі ў бок Купалы. - Праз тое, што ён кепскія вершы таварышу Сталіну прысвячаў? Дрындушкі?.. А я скажу, што не. Праз такіх, як ты, Усевалад, сталінізм будзе дыскрэдытаваны. Праз гэтакіх кіраўнікоў народнага камісарыяту дзяржаўнай бяспекі, якія замест таго, каб справай займацца, той вялікай дзяржаўнай справай, якою даручыла ім партыя, даручыў таварыш Сталін - п’есы пішуць! Хто табе сказаў п’есы пісаць?..

Сталін узяў ёршык, прачысціў цыбук пагаслай люлькі, зноў паказаў ім на Купалу.

- Хіба гэта яму даручыла партыя, даручыў таварыш Сталін кіраваць народным камісарыятам дзяржаўнай бяспекі? Не. Таму ён і піша. Вершы, п’есы. Займаецца сваёй справай, а не тваёй. А ты займаешся ягонай… Ха, - хакнуў Сталін. - Падыходзіць да мяне на прыёме ў Крамлі адна актрыса, - падышоў ён да Купалы, паказваючы, як падыйшла да яго актрыса: “Ах, таварыш Сталін! Як вы ўмееце падбіраць кадры! Ах, які ў вас геніяльны кіраўнік дзяржаўнай бяспекі! Ах, які ён драматург, якія п’есы піша!..” Я падумаў, што яна пра крымінальную справу, якую напісаў наш “драматург”, каб яе мужа пасадзіць. Але не! Яна…

Сталін вярнуўся да стала, узяў запалкі, раскурыў рэшту тытуню ў люльцы.

- Яна, актрыса тая, пра п’есу, а не пра справу. Дык у мяне ёсць іншыя людзі для п’ес, Усевалад. Я цябе не для таго з Грузіі ўзяў, каб ты мне ў Маскве п’есы пісаў. Для гэтага ў мяне Горкі ёсць, якога я ўзяў з Італіі.

Купала хоць і адчуваў, што зараз у размову лепш не ўлазіць, але не стрываў:

- Горкі памёр, таварыш Сталін. І кажуць…

Сталін люлькай паветра рассек.

- І кажуць, што я атруціў яго?.. Горкі - буравеснік рэвалюцыі! Як я мог атруціць буравесніка?

Купала нарадзіўся і жыў не ў марской, а ў балоцістай мясцовасці. Ён ніколі не бачыў буравеснікаў і не ведаў, як іх можна атруціць. Таму й сказаў: “Не ведаю”, - а Сталін, мусібыць, падумаў, што Купала ўсё ж яго падазрае, і ў вачах ягоных мільгнула нешта буравеснае.

- Калі вораг не здаецца, яго знішчаюць! Гэта я напісаў? Гэта Горкі напісаў - і няхай не крыўдуе.

“Праўда што…” - падумаў Купала, і тут жа праз тое, што так падумаў, яму стала ніякавата: усё ж Горкі яго, хоць і не аднаго, а на пару з Якубам Коласам некалі пахваліў. Ёсць, сказаў, у Беларусі Колас і Купала, някепскія хлопцы. І ўспомніўшы гэта, Купала сказаў, як бы абараняючы Горкага:

- Тады і вы не крыўдуйце. 5 сакавіка 1953 года вас знішчаць.

Мяркулава на плямы пабіла, а Сталін зноў здзівіў: успрыняў словы Купалы спакойна. Пыхнуўшы люлькай, спытаў:

- Хто знішчыць?.. - І паказаў на Мяркулава. - Гэты?

Мяркулава, на якім усе плямы раптам збялелі, можна было б, вядома, даканаць, каб ведаў, як паэтам у зубы біць, але Купала не меў гэбісцкіх звычак.

- Не. Берыя.

- Сукін сын! - сеў за стол і адкінуўся на спінку крэсла Сталін. - Грузін грузіна! - І тут жа нахіліўся ўперад, да Купалы, глыбока зазірнуў у вочы. - Вось скажыце мне, таварыш Купала: беларуса, які ўзняўся на такую вышыню, што стаў правадыром усіх часоў і народаў, мог бы знішчыць беларус?..

Купала адвёў позірк.

РУСІФІКАЦЫЯ НЕБЯСПЕЧНЕЙ ЗА ТАНКІ 27.05.2017 3

Штогод у траўні ў адной з абласцей Украіны праводзяцца Шаўчэнкаўскія святы. На многіх з іх я ўжо быў, і гэтым разам не збіраўся ехаць, але… Але арганізатары патэлефанавалі і сказалі, што святкаваць Шаўчэнкаўскія дні ў гэтым годзе вырашылі на Луганшчыне. Там, дзе вайна, дзе людзям больш за ўсё патрэбная падтрымка. Калі не дзеяннем, дык словам… І я не палічыў магчымам адмовіцца ад паездкі.

Зразумела, ехаў я не страляць, як расейскі пісьменнік Прылепін, а сустрэцца з людзьмі, якія жывуць у вайне. Пагаварыць з імі, паслухаць іх, на свае вочы ўбачыць, што там адбываецца.

Пераважна Луганшчына кантралюецца ўладамі Украіны, але даволі вялікая тэрыторыя падкантрольная сепаратыстам. І сітуацыя вельмі складаная не толькі ў прыфрантавой ці так званай буфернай зоне. Яна складаная цалкам на ўсёй Луганшчыне, ва ўсім Данбасе.

Вонкава яна выглядае так: танкамі ўзараныя дарогі, блокпасты, абстрэлы пазіцый сіл АТА, а часам і мірных паселішчаў… “Што за людзі едуць?” — бясконца правяраюць дакументы на дарогах, і на адным з блокпастоў, калі сказалі, што едуць пісьменнікі, спыталі: “А на якой мове пішуць? Не на акупанцкай?..”

Менавіта ў гэтым, як я пераканаўся, найсур’ёзная праблема. Не ў спадзе прамысловасці, не ў цяжкасцях, што ўзніклі ў сельскай гаспадарцы (усе разумеюць, што пасля вайны гэта ўсё нармалізуецца), а ў тым, што Луганшчына, увесь Данбас цалкам зрусіфікаваныя. І праз тое вельмі шмат людзей, што жывуць на самым усходзе Украіны, лічаць сябе рускімі. Выключна праз мову, на якой размаўляюць.

І тут проста нельга не правесці паралель з Беларуссю, дзе зрусіфікаванасць — значна большая небяспека, чым восеньскія беларуска-рускія вайсковыя вучэнні, пра якія столькі шуму. І як ва Ўкраіне моўная сітуацыя стала фармальнай прычынай агрэсіі Расіі, гэтак яно можа стацца і ў Беларусі.

Будучыня ўкраінскай мовы — будучыня Ўкраіны. Так яно выявілася на гістарычным пераломе. А мы дасюль ва ўсіх дыскусіях, як толькі ўзнікае пытанне мовы, талерантна соплі размазваем: маўляў, можна быць беларусамі і па-руску размаўляючы.

Магчыма. Але колькі?..

Пра гэта можна, вядома, падыскутаваць. Але пры палітыцы, якую праводзіць вядучы “мовазнаўца” краіны: “Русский язык — родной язык белорусов», — дыскусіям трываць ці доўга засталося?

P.S. У дыскусіях часцяком на Швейцарыю спасылаюцца. Швейцарыя не мела настойлівых прапановаў усімі 26 кантонамі ўступаць у склад Расійскай Федэрацыі.

http://naviny.by/article/20170526/1495795619-uladzimir-nyaklyaeu-mova-rusifikacyya-nebyaspechney-za-tanki;

25 ЛЕТ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ БЕЛАРУСИ 19.05.2017 4

(Тезисы доклада на конференции)

Двадцать пять лет – большой срок. Огромный для человека. І совсем не маленький для страны.

Четверть века назад Республику Беларусь начали признавать в мире как суверенное государство. Тогда же были сформулированы четыре основные принципы нашей внешней политики.

Первый – многовекторность. Республика Беларусь позиционировалась на международной арене как государство, ориентированное в равной степени на все полюса силы и готовое интегрироваться во все международные структуры, деятельность которых соответствует нашим интересам.

Второй – это военно-политический нейтралитет. Мы не собирались вступать в какие-либо военные блоки, ожидая от других государств уважения нашего нейтрального безъядерного статуса. В соответствии с Будапештским меморандумом 1994 года, передавая советское оружие в ведение России, мы получили от ядерных государств евроатлантического пространства, среди которых были Россия, США, Великобритания, гарантии сохранения целостности и безопасности нашего государства.

Третий – безусловное соблюдение всех международных обязательств, в том числе в рамках Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе. Одним из ведущих обязательств, взятых нами в рамках ОБСЕ, было и остается никем не отмененное соблюдение прав человека.

Четвертый – открытость, гласность в выработке и принятии основных внутриполитических и внешнеполитических решений.

В совокупности эти четыре принципа делали Беларусь надежным и вполне предсказуемым партнером для всех, сотрудничающих с нами, государств, наших близких и далеких соседей. Они давали нам перспективу развития.

За прошедшие 25 лет все эти принципы в основе своей оказались порушенными.

Мы утратили свой нейтральный военно-политический статус, поскольку вошли в состав военно-политического блока – Организации Договора о коллективной безопасности. Первыми свидетельствами этого стали факты регулярного проведения учений на территории Беларуси совместно с армией одной из стран, активно задействованной в мировом, в том числе военном противостоянии.

Несмотря на продекларированную многовекторность, все эти годы наблюдался очевидный перекос в сторону усиления не только политико-экономической, но и военной интеграции с одним из соседних государств –  Россией. Я не буду сейчас оценивать правильность или неправильность этого решения – в разное время и по разным поводам одно и то же решение дает различный результат. Но фактически наблюдался отказ от многовекторности, апогеем которого стало полунасильственное выселение ряда послов из их резиденций и последовавшие за этим события.

Приходится также констатировать, что в прошедшие годы Беларусь не придерживалась взятых на себя международных обязательств. В противоположном случае наша страна, ее должностные лица и субъекты хозяйствования не стали бы объектом многолетних санкций со стороны тех государств, которые не сделали ничего, в чем Республика Беларусь могла бы упрекнуть их.

И наконец –  далеко не последний вопрос соблюдения прав человека.

Прежде всего напомню, что до недавнего времени наша страна являлась единственным государством на территории Европы, в которой были (и могут опять быть!) официально признанные мировым сообществом политические заключенные, а сегодня Беларусь сохраняет печальный статус единственного европейского государства, в котором нет даже моратория на смертную казнь, что не позволяет принять ее в состав Совета Европы.

Все эти годы белорусская сторона упрекала своих партнеров в Европе и Америке в якобы существующих двойных стандартах. На самом деле, с моей точки зрения, речь шла как раз об отказе и государств Европейского Союза, и США применять двойные стандарты при осуществлении своей европейской политики. Если Беларусь считает себя европейским государством, она должна руководствоваться действующими в рамках Совета Европы стандартами, а не требовать для себя какие-то другие, аргументируя их необходимость молодостью белорусской демократии. Демократические принципы не являются подростковой одеждой, которая меняется со временем. Да и двадцать пять лет – возраст, в течение которого можно повзрослеть.

Внешняя политика тем эффективнее, чем эффективней политики внутренняя. Дипломаты всегда являются заложниками политических решений, принимаемых высшим руководством страны. Но, безусловно, они также несут и политическую, и правовую ответственность за то, какие именно решения и как они проводят. В этой связи хотелось бы напомнить о судьбе Константина фон Нейрата – достаточно известного в европейской истории персонажа.

Что делает река, если на ее пути камень, который она не в состоянии сдвинуть? Обтекает его. Именно эти обходные течения и были той реальной внешней и внутренней политикой, которые помогли Беларуси не упасть в экономическую пропасть, избежать политического коллапса.

Для меня очевидно, что сегодня Министерство иностранных дел Беларуси – единственное ведомство в стране, которое понимает необходимость исправления ситуации и предпринимает конкретные шаги с целью возвращения к прежним принципам внешней и, частично, внутренней политики. Проблема в том, что не МИД определяет эти принципы. Наше правительство не сформировано в результате партийных выборов, а потому не является правительством ответственным за исполнение конкретной программы. Сегодня один министр, завтра другой, и ни одному из этих министров не известно, какую именно программу ему предстоит исполнять.

Наша внешняя политика превратилась в заложницу фетишей. Все повторяют одно и то же заклинание: стабильность! Но двадцать пять лет – четверть века! – для любого государства могут и должны являться временем перемен. За четверть века появляется новое поколение с новыми политическими запросами, по-иному развивается экономика, диктующая необходимость поиска новых рынков и строительство новых союзов. Стабильность на практике – в том ее понимании, которое сводится к формуле «Мы ничего не будем менять никому в угоду, и не подкидывайте нам свои идеи!» -- в таком понимании, повторюсь, стабильность вырождается в стагнацию, в застой, что мы и видим в нашей стране. Страх перемен мешает развитию. Страх перемен стоит на пути политических реформ, сдерживает экономику, не дает по-настоящему модернизировать систему образования, фактически ограничивая необходимые реформы прибавлением часа на сон ради главного ребенка страны. Как результат этого страха – возрастание закрытости, деградация управленческого аппарата, отток национального интеллекта.

Пусть это не вина - пусть это беда Министерства иностранных дел. Но когда наши дипломаты повторяют, как мантру, что многолетние санкции были результатом двойных стандартов Запада, осознают ли они свою вину в том, что эта беда длится столько времени?

Я никогда не был сторонником санкций, следствием которых был бы реальный ущерб для белорусского народа. Да и были ли введены, например, Европейским союзом, такие санкции, экономические последствия которых почувствовали бы рядовые белорусы? По-моему, нет. Эти санкции – не более чем попытка воспитания нашего правительства. Они не принесли результата по той причине, что правительство в принятии решений не самостоятельно.

Прошедшие годы стали годами неиспользованных возможностей, годами ограниченного развития экономики, годами отсутствия инвестиций. Можно ждать милости от Китая, но Европа ближе. Можно стоять на задних лапках, вымаливая очередной кредит у России, но полноценная нормализация внешней политики и перевод ее на рельсы прагматизма позволил бы не взгромождать бремя поддержки нашей экономики лишь на одну страну.

Заканчивая свое выступление в рамках темы «Зарождение суверенной внешней политики: контекст, вызовы и достижения при выходе Республики Беларусь на международную арену», хочу еще раз подчеркнуть, что главными вызовами для нашей внешней политики были вызовы внутренние – отсутствие политической воли к реальным демократическим преобразованиям и рыночным реформам, то есть, воли к развитию, к переходу от постсоветской модели управления к современным способам оперативного реагирования на потребности экономики и общества. А главным достижением оказалось то, что, несмотря на отсутствие этой воли, страна все еще продолжает существовать как суверенное государство Республика Беларусь.

И последнее – не столько политическое, сколько поэтическое, потому что я был и остаюсь прежде всего поэтом, а затем уже, по необходимости, политиком.

Есть внутренняя и внешняя политика – и есть внешняя и внутренняя жизнь. В нашей стране они разведены, как лезвия ножниц. И я никогда не стал бы заниматься политикой, если бы этого не было. Если бы мои внутренние представления о демократии, свободе, правах человека, о чести и достоинстве, о ценности самой человеческой жизни хоть в чем-то совпадали с жизнью страны во внешних ее проявлениях. Но они не совпадают ни в чем. Они разведены, повторяю, как лезвия ножниц – и я никогда не стал бы заниматься политикой, если бы не понимал, не представлял того, что будет, если лезвия, между которыми наше будущее, сомкнуться.

Я хотел бы этого избежать. И хоть в этом, надеюсь, все мы едины.

ДЗЯКУЙ! 02.05.2017

Ад імя Беларускага нацыянальнага кангрэсу дзякую ўсім, хто прыняў удзел у Першамайскім мітынгу і шэсці салідарнасці працоўных!

Вы прыйшлі на пратэстную акцыю дэмакратычнай апазіцыі, нягледзячы на прэвентыўныя арышты, пагрозы, запалохванні рэжыму! І разам з вамі мы зрабілі тое, што ставілі на мэце: адсвяткавалі Першамай у цэнтры сталіцы нашай краіны!

Мы прынялі рэзалюцыю з патрабаваннямі спыніць рэпрэсіі, адмяніць ганебны дэкрэт №3, усеагульную кантрактную сістэму, падвысіць пенсіі і выплаты па беспрацоў'і, зліквідаваць неканстытуцыйныя сілавыя структуры, правесці свабодныя і справядлівыя выбары! На гэта ўлада агрызнулася, арыштаваўшы некалькіх арганізатараў пратэстнай акцыі. Але гэта ўсё, што яна здолела зрабіць. Палітыка рэжыму прывяла яго да такіх глыбокіх праблем, якія ён не ў стане вырашыць. Таму магчымасці ягоныя ў далейшым будуць усё болей абмяжоўвацца, нашы - узрастаць, і ўрэшце мы выканаем галоўную задачу часу: вернем уладу народу!

Яшчэ раз дзякуй за актыўна выяўленую грамадзянскую пазіцыю, за рашучасць і смеласць!

Жыве Беларусь!

ЗАЯВА РАДЫ БНК 30.04.2017 8

28 красавіка арыштаваны адзін з лідараў Беларускага Нацыянальнага Кангрэсу Мікалай Статкевіч.

Да раніцы 29 красавіка ўлады не давалі ніякай інфармацыі пра арышт Статкевіча, пра ягонае месцазнаходжанне - ён проста знік.

Рада БНК звяртае ўвагу на тое, што гэтую злачынную, якая вымагае крымінальнай адказнасці, ганебную практыку выкрадання актывістаў апазіцыі ўлады скарыстоўваюць не ўпершыню. І ніхто адказнасці не нясе.

Мы мусім пратэставаць супраць выкрадання людзей! Мы павінны выступіць супраць насілля, ціску рэжыму на грамадства! Мы абавязаныя выявіць нашу салідарнасць з арыштаванымі актывістамі беларускага дэмакратычнага руху - з усімі, хто за новую, вольную, дэмакратычную Беларусь!

Беларускі Нацыянальны Кангрэс яшчэ раз заклікае на сход 1 мая а 14.00 на Кастрычніцкай плошчы Мінска! Запрашаем далучыцца ўсіх не абыякавых да будучыні Айчыны грамадзян, усе дэмакратычныя арганізацыі, якім улады забаранілі Першамайскі марш салідарнасці!

11 мая, Мінск, Кастрычніцкая плошча, 14.00.

Уладу - народу! Жыве Беларусь!

Страницы: 1 2 3 4 5 ... 20 След.
Читать другие новости

Уладзiмiр Някляеў