АКТУАЛЬНЫЕ ТЕМЫ: Эпидемия Единый кандидат оппозиции Выборы-2020 Беларусь-Россия Павел Шеремет Экономический кризис
Тюрьма. Забытые люди. История: XV. «РЕЗИНОВЫЙ ТАПОК»

Тюрьма. Забытые люди. История: XV. «РЕЗИНОВЫЙ ТАПОК»

Обычно мы называем друг друга на «ты». Как объяснил мне генерал с каким-то внутренним удовлетворением: «В тюрьме все равные». Но хлопцы, которые прошли через нашу хату, Макс, Глеб, Игорек, Андрей обращаются к нам, старшим, на «вы», погонял нам не придумывают, генерала уважительно называют Павловичем. Мое имя Алесь, у заключенных не вызывает никаких вопросов. Только Павлович при знакомстве переспросил еще раз: «Алесь?»

«Да», уверенно ответил я.

Володя, услышав мое имя, как-то хитро мотнул головой, но даже не буркнул.

Его едва заметный скепсис я пойму позже, когда прочитаю рассказ Змицера Дашкевича «Резиновый тапок», написанный им в следующем, 2012-м году, когда он сидел уже в Мозырьской колонии. Я читал его в «Народной Воле», находясь в колонии в Бобруйске, и весело смеялся, представляя главного героя рассказа как будто бы дома побывал. В этом рассказе Змицер описал и Володю, и споры с генералом во время прогулок о белорусском языке, и всю нашу хату. А вот директора завода, которого он там вспоминает, в камере я уже не застал.


Змицер Дашкевич. Фото Радио Свободы

События в рассказе проходили месяца за три до того, как в эту же хату попал и я. Володя сразу наехал на Змицера Дашкевича за белорусский язык. Как только тот зашел в камеру и сказал два слова по-белорусски, Володя стукнул его тапком по голове: говори нормально!

Змицер от неожиданности растерялся и не ответил, хотя, по правде, нужно было начинать «рамсить рамсы». Совсем не обязательно бросаться биться. И даже не нужно, иначе тогда виноватым администрация сделает тебя. Но и молчать нельзя. Выяснение позиций на словах я это еще увижу не однажды, да и сам буду “рамсить” дает не меньший эффект. За такой безосновательный поступок Володю могли бы серьезно предупредить.

Но все эти мои рассуждения – в спокойной обстановке и за ноутбуком. А там, в реальной жизненной ситуации, в текущем времени, в минуту, когда происходит что-то похожее, не всегда находишь чем и как ответить, чтобы не оконфузиться и победить.

Бывало, что и меня подлавливали «на расслабоне», или на незнании, или добродушии. Тому же Володе я сам отдал пару блоков «Винстона» бесплатно, так как не курил и не понимал еще ценность этой тюремной валюты. Тот, правда, сказал, что передаст их в другие хаты, где сидит много народу, а курить нечего. Да баландерам бросит пару пачек, чтобы лучший кусок мяса Павловичу на диету давали нам в камеру. Да контролерам впихнет по-тихому, чтобы подольше разрешали в душе помыться. Давал он сигареты и старшему по корпусу, чтобы тот запускал нас в лучший дворик и разрешал погулять там подольше. В результате, осенью ходили мы на выгул вместо законного часа – на полтора.

Володе и самому мать передавала сигареты. Он говорил, что передавал лишки молодым зекам, которых «не подогревали» со свободы. Передавал ли он их в другие хаты, или же делился с опером и контролерами взамен за лучшее отношение к себе – не знаю, но подозреваю, что могло быть и так. На сегодняшний разум, дал бы я ему три пачки «Винстона» на месяц за все про все, а не блок, в котором десять пачек, – и хватило бы.

Только в фильмах зеки проходят по тюрьме, как Иисус по воде, и ничто к ним не прилипает. Навыки тюремной жизни приходят с опытом отсидки. Со временем появляется необходимая и полезная зековская привычка «пробивать» людей. В тюрьме важно научиться быстро распознавать, кто есть кто, чтобы догадываться, или же сразу понимать, что от кого ждать, никогда не спать в шапку, всегда быть готовым ответить на оскорбление, провокацию или наезд. Это состояние постоянной настороженности и готовности к отпору выработается у меня в Бобруйской колонии.

Хотя, по большему счету, и это не важно. Важно то, за что ты попал в тюрьму. И если ты политический заключенный, то только это является приговором той системе, в которой ты живешь. А уже как ты сидишь – это, в основном, твои личные проблемы, которые касаются только тебя.

Змицер Дашкевич описывает, как Володя жаловался на других заключенных и напоил его чаем. Когда я читал, усмихался: Вован «втирался в доверие». В результате, Змицер простил его и сделал вывод:

«Володя рассуждал про язык, как про издевательство над собой. Но он ли виновен в этом? Это беда народа нашего, и он – лишь один из его представителей».

«Вообще-то правильно», – думал я, читая этот рассказ в Бобруйске. Только нужно еще учесть, что, без сомнений, опера поставили перед Володей задачу – прощупать, шатануть, а по возможности, и спровоцировать Змицера. Но тот не повелся, не поддался и даже потом пожалел своего провокатора. Святая христианская душа.

Так вот, когда я назвался Алесем и начал говорить с сокамерниками по-белорусски, ни у кого это не вызвало ни удивления, ни протеста. Никто и слова поперек не сказал. Сразу вспомнили про Змицера Дашкевича, с уважением, что был здесь такой Змицер, который всегда по-белорусски говорил. И генерал, который жаловался, что не все мог понять, так как язык у Змицера какой-то слишном ”крученный”, а вот мой он понимает прекрасно. И Володя, который сказал про Змицера: “Худой, как палка, а духом крепок”. Хорошее впечатление оставил Змицер у моих сокамерников. Мне было приятно за него и печально, что по одним тюремным тропкам водит нас судьба. И мне, как я понял с этих разговоров, после Змицера в этой камере сидеть было уже легче.

Володя в следующие месяцы еще несколько раз фыркал на белорусский язык. Говорил, что не воспринимает его. Я не спорил, пропускал эти фразы между ушей. Я просто разговаривал по-белорусски и помимо его желания приучал его. Чего метать бисер перед теми, кто не понимает его ценности? Не нравится тебе мова – так и на здоровье, держи это при себе, но говорить со мной ты все-равно будешь, а как в хате по другому? Отсюда не выскочишь по своей воле, не откроешь двери и не уйдешь, необходимо уживаться с теми, кто есть.

Обущение общей беды, в которую попадают заключенные, хочешь не хочешь, объединяет очень разных людей. В 1999, кажется, сидели мы на сутках в одной камере на Окрестина – Микола Статкевич и я, за организацию и участие в митинге. А затем к нам подсадили Глеба Самойлова – фашиста, лидера белорусского отделения РНЕ. Наверное, сделали это специально, надеясь, что мы начнем с ним ругаться, а может и биться. Но ошиблись. Самойлов все время лежал на «сцене», повернувшись к нам спиной, молчал. Мы также не обращали на него внимание, разговаривали между собой по-белорусски, как будто бы его и в камере не было. По нашей мове, думаю, он сразу понял, кто мы.

Вот нам передали передачку, а Самойлову – нет. Он сидел на «положняковой» еде. Мы перекусилы колбасой с чесноком. А потом переглянулись, и кто-то из нас протянул ему несколько долек чеснока. Он не отказался, взял. Через три дня, не дождавшись между нами разборок, его перевели в другую камеру.

В августе 2000-го Глеба Самойлова убили ножем в сердце в подъезде дома на Могилевской, где он жил. Я проходил рядом, шел на станцию метро Институт культуры, когда его выносили хоронить. Была небольшая толпа молодежи, наверное, его соратников, и не меньше тихарей, которые топтались везде по двое. Как будто бы сделал это бывший спецназовец Валерий Игнатович, который месяцем ранее перед этим выкрал и убил кинооператора Дмитрия Завадского. А за год до этого, где-то возле этого же дома, на этой же дорожке, по которой годами к метро ходил и я, так как жил недалеко, был похищен и затем убит генерал Юрий Захаренко. Команды на убийство Юрия Захаренко и Глеба Самойлова, какими бы разными они не были, скорее всего отдавались из одного кабинета.

Осенью 2011 года, через двенадцать лет, мы с Миколой Статкевичем – по разным уголовным статьям, в разных тюрьмах, но как-то так совпало, опять грели тюремные нары.

01.05.20 13:17

Алесь Бяляцкі

Change privacy settings