АКТУАЛЬНЫЕ ТЕМЫ: Коронавирус Олимпиада Единый кандидат оппозиции Выборы-2020 Беларусь-Россия Убийство Павла Шеремета
Тюрьма. Забытые люди. История: X. КАМЕРА №15

Тюрьма. Забытые люди. История: X. КАМЕРА №15

В понедельник примерно в 11 часов в камеру заглянул контролер, достал блокнот, зачитал:

“Беляцкий, на выход, с вещами!” – и захлопнул двери.

Я вздрогнул: что за черт, еще тут не прижился, а уже – “на выход!” Я начал собираться, свернул матрас, перевязал его простыней, закинул в торбу тапки, пластмассовый “камазик” и ложку, полотенце.

«Присядь, – попросил меня «уксовец» и начал быстро проговаривать полушепотом, – сейчас тебя «катать» по хатам будут: из одной в другую перебрасывать, подпрессовывать, ломать. Упирайся, не поддавайся, в откровенные разговоры ни с кем не вступай. Если будут бить – выламывайся из хаты».

От таких перспектив мне стало тревожно, но обдумывать сказанное времени особенно не было.

Через полчаса в камеру опять заглянул контролер: «Беляцкий, готов?» Я поплелся к дверям. Почти все, кто был в камере, попрощались со мной, пожали руку, усмихнулись, подбодрили, даже те хлопцы, которые, казалось, не обращали за эти три дня на меня никакого внимания. Иранец, усмихаясь, кивнул мне на прощанье со своей верхней шконки.

Я вышел в коридор. Далеко идти не довелось. Мы прошли к выходу метров пятнадцать, минули несколько камерных дверей и остановились возле последней перед выходом на лестничную площадку. Контролер зазвинел ключами, открыл двери, и я вошел.

Новая камера была значительно меньше предыдущей: метра два с половиной шириной и метров шесть в длину, всего квадратов пятнадцать. Справа, вдоль стены, стояли двухярусные нары: три отсека, всего шесть мест. Сразу слева – туалет, завешенный ванной шторкой, разрисованной рыбками. Ближе к окну – желтый стол. Бетонный пол с вкраплениями камешек, желтые стены, белый чистый потолок. Это все, что я успел заметить в первую минуту. В камере было всего четыре человека.

Я поздоровался:

«Алесь, – подходил к каждому из них и протягивал руку, – Алесь, Алесь Алесь».

Мне отвечали, называя свои имена: «Вася, Лёша, Игорь, Володя».

Вася был невысокий, коренастый, с квадратной фигурой мужик, лет сорока пяти. Лёша – молодой хлопец с длинными волосами. Игорь – чернявый, усатый, долговязый, сгорбленный дядька с печальными глазами, где-то моих лет. Володя, который лежал на кровати возле окна – толстый, мордатый, рыжеватый, здоровенный зэк. Он, видимо, и был старшим «хаты».

– Где я могу кинуть вату? – поинтересовался я.

– Смотри, выбирай, – оскалился желтыми попорченными зубами Володя, – или над Павловичем, или надо мной.

«Лучше над Павловичем», – подумал я и забросил матрас на шконку над унылым Игорем, который сидел с опущенной головой и смотрел в одну точку.

– На место кандидата в президенты метит, – засмеялся Володя. – Тут спал Дима Ус. Знаешь такого? Вчера поехал на Могилев в колонию, на девятнадцатку.

– Знаю его, – ответил я.

А сам подумал: «Нагретое местечко, бывает же так…»

– Давай знакомиться, – продолжил Володя. – Вася у нас – директор мясокомбината, Лёха – инженер на МАЗе, Павлович – целый генерал, я – уже четыре года тут кантуюсь, считай, сторожил. А ты кто?

Его маленькие, красноватые, воспаленные глазки внимательно и хитро смотрели на меня.

– Я – правозащитник, – коротко ответил я.

– Так это про тебя «Советская Беларусь» писала? Что-то там с налогами? – поднял голову и глухим голосом спросил Павлович.

– Да, – ответил я, – про меня. Статья 243-яя, часть вторая.

– А-а-а, за политику, – прокомментировал Володя.

– Можно и так сказать, – подтвердил я. Если для кэгэбэшников и милиции правозащита – это политика, так что мне уже здесь, в камере, противиться.

Я ощутил, что «слава», которая досталась мне, благодаря совбелке и БТ, была тут полезной. Не нужно было особенно объяснять, кто ты и за что тебя арестовали. Если уже говорят по телевизору и пишут в газетах – значит не абы за что, значит ты – серьезная птица и относиться к тебе будут уважительно.

Меня не стали «катать». В этой камере, которая считалась «виповой», так как была небольшой – на шесть человек, и никогда не переполнялась зеками, и прошли мои следующие володарские сто семнадцать дней.

Постепенно, разговаривая с сокамерниками, живя с ними, обедая, за чаем и кофе, выходя на прогулку и в душ, всегда находясь рядом и вместе, я все больше узнавал их. На четыре месяца мир сжался для меня до размеров этого пятнадцатиметрового бетонного пенала, а ряд людей, который прошел перед глазами, сильно отпечатался в моей памяти. Поэтому, записывая сейчас эти строки, я как будто бы опять возвращаюсь туда, в эту нашу маленькую, тесную коморку, где и походить-то особенно не походишь, которая прослушивалась гэбэшниками, как скворечник на ветру, и которую Володя с горькой усмешкой называл «туалетом». Я даже полюблю ее во время суда, когда буду возвращаться сюда, измученный судебным процессом, как в тихую затоку, почти как домой, чтобы отдышаться и опять набраться сил для следующего дня.

Но про это я расскажу позже, а сейчас опять возвращаюсь в свои первые дни в хате №15, чтобы более подробно описать ее и рассказать о тех людях, с которыми меня столкнула моя тюремная судьба.

ПОДЪЕМ

В 5.30 тюрьма начинает жить. Я просыпаюсь от лязга окошек в камерах, так называемых «кормушек». Так их называют не зря: через них с коридора, с «продола», подается еда. Полшестого утра, дневальные – уже осужденные заключенные, которые не поехали на зону и остались досижывать срок в СИЗО, работают в обслуге, разносят хлеб и масло. С утра на каждого – по ломтю белого хлеба, по пайке «чернушки» и масло для Павловича, так как он диабетик. В дополнение к той еде, которую получаем мы все, ему дают еще сверху шайбу масла с утра и кусок вареной говядины, 150 граммов, в обед.

Кормушки открываются-закрываются, это лязганье становится громче и постепенно приближается к нам. Наконец, открывается наша: «Принимай!» –сипит в проем кормушки баландер. Дежурный нашей камеры, а дежурим мы по очереди, подхватывается, а частенько и Вася вместо его – он лежит на нижней кровати, ближе к дверям – забирает порезанный на толстые ломти хлеб, масло, мешочек с сахаром-песком, кладет на стол. Кормушка со скрипом закрывается. Тишина. Можно спать дальше.

Так и в других камерах: после раздачи завтрака еще примерно час стоит тишина. Изредка на смену заступает контролер-служака, который пройдется по «продолу», заглянет в каждую кормушку и прикрикнет: «Подъем!» Но его, доколупливого, никто сильно не слушает. Только дежурный по «хате» – это его обязанность – ответит: «Да встаем уже, встаем!»

И ватный матрас, и суконное одеяло у меня средненькие. У кого-то еще похуже, а у Володи два одеяла. Жара и духота стояли до средины августа. Кормушка была открыта круглые сутки. Иногда из «продола» в камеру сквозняком заносило добрую порцию тюремного смрада. В хате постоянно жужжал вентилятор, стоящий на высокой ноге. Только под самое утро из зашитого железными полосами окна немного повевало свежим ветерком. Мы спали не накрываясь.

«А что в 10-м году здесь было, – рассказывал Володя. – Два месяца стояла жара выше 30-ти. Каждый час обливались водой и ничего не помогало. Чуть живые были в раскаленной духоте. Днями лежали на нарах в трусах, не шевелились».

Со средины августа жара уходит, ночи становятся прохладными, мы сдаем вентилятор на склад, и в нашей хате становится почти уютно.

В семь утра наконец мы просыпаемся. По очереди все идут на «дольняк». Во время процесса все время из крана в унитаз течет вода. Нужно не забывать ее включать. Это действие – обязательное. Так же, как необходимо задергивать шторку, если ты на «дольняке», а после туалета мыть руки. Мне эта наука дается легко, так как я и так делал это на свободе. Павлович и Володя курят там же, у «дольняка», возле ночной «луны», выдыхая дым в вентиляционное окошко. Дыма от их курения в камере нет, но у меня все время из-за недостатка кислорода болит голова. Я не курю.

«Через пару месяцев привыкнешь», – смеется Володя, мне же кажется, что – никогда.

Харчи у нас общие, передачки, которые получают почти все, отдаются в «общак», оставляем себе только самое-самое. Я оставляю себе орешки, так как Павлович уничтожает их с необычайной быстротой. Поэтому каждый день я достаю из «кешара» всего по горсточке – грецких орехов, фундука, изюма, и высыпаю в миску на стол для всех, чтобы растянуть удовольствие. А с утра пьем кто кофе, кто чай. Мне передают молотый кофе, Merrild, расфасованный и купленный в Литве. Он очень вкусный.


«Жакей», намешанный в России, который продается в местной «отоварке», не идет с ним ни в какое сравнение. Любители кофе – Володя, Павлович, сразу ценят его вкус. Мы пьем кофе, остальные заваривают чай.

Дежурный по камере нарезает бутерброды, а еще Павлович часто делает это по своей воле. Еды хватает: передачки, весом до пятнадцати килограмм, разрешают раз в две недели, да еще каждую неделю у нас «отоварка». Холодильника в камере нет, поэтому все мясное на ночь засовывается в ячейки оконной решетки и кладется на подоконник, а днем перекладывается на бетонный пол.

Мы включаем телевизор и молча завтракаем. Утром все молчаливы и понуры, особенно Павлович – неразговорчив, чернее тучи. С утра, пока не расшевелимся, каждому из нас остро ощущается наша тюремная неприкаянность, оторванность от семей, от обыкновенной гражданской жизни.

«Что за дурдом, что мы здесь делаем?» – думаю я, посматривая на хмурые, а иногда и трагические лица сокамерников.

Но куда деться. Судьба свела нас насильно в этой наглухо закрытой комнатке, и мы вынуждены уживаться вместе.

19.03.20 14:15

Алесь Бяляцкі