АКТУАЛЬНЫЕ ТЕМЫ: Эпидемия Единый кандидат оппозиции Выборы-2020 Беларусь-Россия Павел Шеремет Экономический кризис
Тюрьма. Забытые люди. История: IX. ДЕНЬ СТРОИТЕЛЯ

Тюрьма. Забытые люди. История: IX. ДЕНЬ СТРОИТЕЛЯ

В камере днем каждый занимается своими делами. Кажется, что и людей не мало, но нет суеты, никто не мешает друг другу. В такой семье «клювом не щелкают», и вскоре я ощутил это на себе. Решил почистить зубы, стал возле умывальника, чищу себе зубы, вычищаю, как вдруг услышал возглас старшего по камере:

«Давай быстрей там! Освобождай!»

Обернулся, за мной уже очередь из четырех человек стоит, ждут: кто камазик мыть собирается, кто воды набрать в бутылку. Я мгновенно смываю пасту со щетки, выполаскиваю рот и отхожу от умывальника. Халера! Когда они только успели собраться? Кажется, вот только еще никого не было. Отмечаю сам себе: следующий раз зубы нужно чистить в то время, когда люди не едят, так как тогда вода особенно нужна.

Следующий прокол сам успел заметить вовремя. Захотелось в туалет, пошел и не посмотрел, что люди за столом сидят – обедают. Только открыл туда дверку, обернулся, увидел, понял, что нельзя, быстренько закрыл и вернулся на шконку, не ждал пока предупредят. Никто ничего мне не сказал. Но позже уже, обжившись в тюрьме, я понял, насколько острый зековский глаз: все замечают, все записывают в памяти, ничего не проходит без внимания. Другая жизнь, другие привычки. Нехитрые, но разумные правила общего проживания поневоле собранных вместе очень разных людей.

Вот вызвали одного из заключенных с вещами. Он начал поспешно собираться. Шмотки, еда, посуда, все собирает и пакует в сумки. В «хате» жарко, два бруска сала держал завернутые в тряпочки прямо на голом цементном полу под батареей.

«На пересуд приезжал, – объясняют мне, – тоже строитель, мастер, скостили два года, сейчас опять на зону».

Для меня это все еще – темный лес. Какой пересуд, какая зона.

Меня постепенно знакомят с жителями камеры. Вот этот молодой, интеллигентного вида дядечка, похожий скорее на кандидата наук из академии, который постоянно лежит с книжкой в руках – владелец крупной строительной фирмы, целый долларовый миллионер.

Вот там – в углу, раздетый по пояс, загорелый, с накаченной мускулистой фигурой, поджав ноги в позе йоги, сидит, похожий на Будду, еще один руководитель известной в Минске фирмы, которая занималась строительством и туризмом. На стене возле него приклеены православные иконки. Реклама его фирмы не сходила с городских постеров, припоминаю я, а с его братом – редактором и издателем, я знаком лично, но лучше сейчас об этом промолчать. Оба отсидели уже по несколько лет в колонии, писали жалобы и дописались – приехали на пересуд.

Вот там – молодой, жизнерадостный, рыжий, коренастый хлопец, тоже строитель. У него небольшая фирма в Воложине. Когда услышал, какая у меня статья, радостно засмеялся, у его такое же обвинение:

«Или химия до пяти, или от трех до семи лет колонии, с конфискацией или без», уточнил он широкие рамки нашей уголовной статьи.

Когда мы ходили на прогулку, это он остался в хате и качал пресс: привязав ноги к верхним нарам, свесившись, поднимал туловище вверх.

На верхней шконке напротив сидит смуглый, полный, лет тридцати человек. По-русски говорит с сильным акцентом.

«Доктор, – объясняют мне, – иранец, уже девять месяцев в СИЗО, посадили за взятку».

Он вообще со шконки не слазит, сидит с книжкой в руках, учит немецкий язык.

– Ты английский знаешь? – спрашиваю я у него.

– Знаю, – отвечает.

– А зачем тебе немецкий?

– Выйду отсюда, заберу семью и уеду в Германию, – отвечает он.

Двое молодых хлопцев – один рыжий, лет двадцати пяти, второй совсем еще молодой, может немного больше за двадцать – голые по пояс, в трениках, ходят по камере наискось, туда-сюда, один навстречу другому, весело гомонят, смеются.

«Компьютерщики, – объясняют мне, – умнющие, собаки, хакеры».

Вечером в белорусских новостях сказали о моем задержание и озвучили статью, по которой я был арестован. Как только я услышал по телевизору свою фамилию, громко попросил: «Тише!» И вся камера притихла. Смысл был такой: задержан некто Б…, выдающий себя за правозащитника, на самом деле злостный неплательщик налогов. Включился механизм компрометации. Мне было важно услышать официальную версию ареста, чтобы знать, как вести себя дальше, так как, скорее всего, за нее и будет держаться следствие. Очевидно, что на телевидении зачитали согласованный с “конторой” текст.

Что-то похожее мы уже проходили. В 2007 году по БТ прошел сюжет, где показали окна нашего офиса и сообщили, что в этой квартире находится незарегистрированный Правозащитный центр «Весна», который своим существованием нарушает уголовный кодекс. Журналист риторически спрашивал: куда же смотрят наши правоохранительные органы? Но тогда власти побоялись атаковать «Весну». Сейчас же, под шумок массовых задержаний, арестов, судов над “декабристами”, это показалось им проще.

Назавтра с утра, в воскресенье, в камере было немного возбужденное, веселое настроение. Заключенные собирались группами, перекусывали. И еды было больше на столе, и чайная заварка щедрее насыпалась в банку – заваривали «купчик».


«Сегодня – День строителя»,
– объяснили мне.

Странно мне это было слышать. Сидят люди за эту свою клятую профессию, кажется, должны были бы возненавидеть ее и проклясть тот день, когда решили стать на дорогу, которая довела их до тюрьмы, но – нет, беды бедами, а человек все-равно вспоминает то лучшее, что было у него в жизни и работе.

Днем я увидел, как Гена пишет письмо, и мне захотелось написать что-нибудь, подать весть на волю. Попросил я у него лист бумаги из школьной тетради, ручку, конверт, пообещал, смеясь, что в Ракове отдам когда-нибудь, и сел сам писать. Написал что-то невыразительное и непонятное, единственное, что помню: «У меня все в порядке». Да это и не важно, какие там были слова. Важно было послать сигнал, что я жив-здоров и не потерял голову. Я вспомнил позабытое уже умение писания писем. Когда я последний раз писал их – уже и не помню, все мейлы, эсэмэски, звонки. И ручку держать в руке почти разучился. А письмо из тюрьмы – оно же в десять раз весомее за любое другое. И я это сразу ощутил. Писание писем в тюрьме – это миссия. Есть в этих письмах какая-то особенная энергия. Это как письмо ниоткуда, от человека, который, как будто бы и есть, и которого вроде бы и нет. Сейчас я стал таким человеком.

«Неужели я буду жить в этом кагале, – думал я, ложась спать, – где сходить в туалет – забота, поесть – проблема, походить – задача, где ни одной минуты ты не можешь побыть наедине? А куда же деться, буду. Мне нужно время, чтобы свыкнуться, понять, как и что тут делается, нужно быстро освоить все самое необходимое: как слазить со шконки и не наступить на лежащего ниже соседа, как доставать и прятать резку, чтобы ее не заметил контролер, как выключать свет в туалете этим плохим выключателем, как сохранять еду, чтобы не портилась, и еще, и еще».

Я засыпал, и мысли пестрой лентой бежали в моей голове. Человек – существо гибкое, это я усвоил уже давно, еще в армии. Человек привыкает много к чему, приспосабливается к любым условиям. Приспособлюсь к этому балагану и я. Единственное, с чем человек не смирится никогда – так это с неволей. Вот и я, точно, никогда с ней не свыкнусь.

11.03.20 14:19

Алесь Бяляцкі

Change privacy settings