АКТУАЛЬНЫЕ ТЕМЫ: Референдум Белгазпромбанк Выборы-2020 Беларусь-Россия Павел Шеремет Экономический кризис Эпидемия

Тюрьма. Забытые люди. История: XXV. ПРОГУЛКА В НОВОЙ ХАТЕ 07.07.2020

Перед обедом или сразу после обеда нас выводят на прогулку. Я хожу каждый раз, это единственная возможность изменить обстановку, где глаза все время упираются в противоположную стену камеры, и подышать свежим воздухом, активно подвигаться. Прогулка – серьезное изменение в монотонном зековском бытии.

Мы слышим: на продоле шорох, идут другие камеры. Если заглянуть в щелку под заслонкой «кормушки», можно увидеть ноги тех, кого выводят. Мелькают кроссовки, плетеные тапти, летние туфли, резиновые тапки. Наконец приходит и наша очередь. Открываются железные двери камеры, нас немного, и мы быстро выходим, затем контролер открывает двери из продола на лестницу. Мы оказываемся на лестничной площадке. Он гремит большим ключом по железным прутьям перил. Внизу ему отвечают таким же звоном. Он отпускает нас одних и стоит, ждет, когда на нижней площадке нас примет другой контролер. Мы спускаемся в подвал, небольшой переход – и мы оказываемся в подземелье старого корпуса Пищаловского замка: высокий полукруглый свод, тут сыро и темно. На бетонном полу стоят две небольшие лужи, сверху капает. Через них брошены доски, светят только электрические лампочки. Слева – пустые камеры, справа – также пару пустых камер и наглухо закрытые железные двери, за которыми – расстрельный коридор. Там ждут своей участи смертники.

Мы идем гуськом, руки держим свободно. В этом наша привилегия. Контролеры не отваживаются делать Павловичу замечание. Другие камеры идут с руками, заведенными назад. Проходим вдоль всего подземелья. Так же когда-то ходили здесь узники восстания в 1831-м, затем мятежники 1863-го, основатель белорусского театра Винцук Дунин-Марцинкевич, а сто лет назад – наши белорусские писатели Якуб Колас, Карусь Каганец, Алесь Гарун. Навряд ли их заставляли заводить руки за спину, но они точно тут были, и водили их этими же тропами. Затем 30-е годы… Мне кажется это все каким-то нереальным, сюрреалистическим сном. Я думаю, что, наверное, есть в том, что происходит, какая-то горькая белорусская правда, что в эту минуту, этой дорогой ведут и меня.

В конце подземелья мы сворачиваем направо и попадаем в склеп замковой башни. Вверх поднимается круговая лестница со ржавыми железными ступеньками. Старое здание тюрьмы пустует. Через реснички в окне нашей камеры видны треснутые стены старого корпуса, стянутые широкими стальными зелеными полосами, чтоб не развалились. Из башни мы попадаем в лабиринт прогулочных двориков. Некоторые из них совсем маленькие, да еще с лужей на асфальте, так что можно только постоять. Пару раз нас засовывали в такие, как наказание, правда, я так и не понял, за что. Обычно мы идем в более просторные, где можно походить по кругу быстрым шагом, пооджиматься от скамейки, увидеть через сетку над головой осеньское теплое небо.



Прогулочный дворик на Володарке

Контролер запускает нас в средину и закрывает деревянные двери на ключ. Сверху над головой, по проложенным тропинкам, ходят контролеры, часто девчата. Мы их почти не видим, да и они не слышны. Из репродуктора играет белорусское радио, слышен белорусский язык, наверное Радио Столица.

Осень в 2011-м стояла теплая, дождей почти не было. Вначале Володя, а затем Саня из Орши, договариваются с выводными и дежурным по этажу, чтобы нам на прогулку давали побольше времени. Саня сам заинтересован, всегда ходит с нами. Мы бродим не меньше часа, а то и по полтора, были дни, когда и по два. Возвращаемся надышавшись, повеселевшие, как будто бы в гости куда-то сходили.

Дворики заасфальтированы. Иногда из-под асфальта виден старый, обожженный до густой красноты кирпич, положенный на ребро. Такой же лежит под асфальтом перед театром оперы и балета. Стены двориков заляпаны раствором и не заглажены, все в щелях и цементных наростах, наверное, чтобы на них ничего не писали. Иногда в этих щелях торчат сигаретные чинарики, спички. Углы аж черные, заплеваные и засморканые, мы к ним и близко не подходим. Несмотря на «шубу», там-сям можно прочитать короткие граффити. Я вслух читаю: «Братья-цыгане! Дали три месяца за конокрадство. Жизнь хороша! Лола, сука, укатила на юга». Смеемся.

Здесь, во двориках можно спокойно поговорить, не так, как в камере. Разговариваю я в основном с Павловичем. Кажется, и секретов у нас больших нет, и не открываем мы друг перед другом душу нараспашку, слишком разные мы люди, но все-равно. Здесь можем и про Володю поговорить, про его дружбу с “кумом”, и какие-то личные тревоги и воспоминания припомнить, которые не хотелось, чтобы кто-то услышал и использовал против тебя, и про жалкую экономическую политику Луки, которая привела к девальвации рубля.

Мне-то особенно и прятать нечего. История со счетами и налогами уже везде прогремела. Позиция моя простая, как две копейки. На редких встречах со следователем я отказываюсь давать какие-либо показания. Иногда усмехаюсь и молчу. Все, что необходимо будет сказать в свою защиту, скажу на суде. Меня уже признали политическим заключенным, в СИЗО приходят десятки писем поддержки. С таким багажом сидеть значительно проще и легче. Все мои сокамерники в худшей ситуации. У каждого своя беда, своя надуманная или же настоящая вина. Каждый из них остался с ней наедине. В лучшем случае их поддерживает семья да редкие друзья. Психологически все они угнетены, как будто бы во время долгой болезни. И каждый надеется на чудо, что удастся как-то выпутаться из этих ужасов, что все окончится если не оправданием, то хотя бы небольшим сроком. Но судьба милостива к немногим.

Только здесь, в прогулочном дворике, я могу сказать Павловичу хоть пару тревожных слов про сына, про которого он вычитал в «Совбелке» и в камере показал мне эту заметку: «Адам Беляцкий – это твой сын? Его милиция задержала». Володя испытующе зыркнул, а я промолчал, хотя у меня сжалось внутри. Только этого «счастья» еще не хватало моей жене.

С начала 2011 года в Беларуси дорожало автомобильное топливо, и автолюбители от горячих обсуждений и протестов в социальных сетях и на сайтах перешли к активным действиям – начали блокировать движение на проспекте Независимости. В заранее договоренное время машины чуть тянулись, или останавливались вообще, включив аварийку. В июне была одна из наиболее эффективных акций, когда от водителей-«симулянтов» проспект просто остановился. В ней участвовал и Адам на нашем «Ситроэне», пригнаном из Литвы еще до подорожания пошлины на машины. У меня прав не было, так что ездил он.

Очередная акция протеста водителей была 23 августа. ГАИ и милиция подготовились. Проезд по проспекту был перекрыт. Но все же некоторым водителям удалось выехать на проспект и опять забастовать. Для Адама все окончилось не так удачно, как в предыдущие разы. Гаишники руками откатили машину, стоящую с включенной аварийкой, задержали Адама и завезли его в Центральный РОВД. Там его продержали всю ночь, а на завтра осудили – дали штраф 10 минималок за «хулиганство». Машину забрал эвакуатор и затянул на штрафстоянку.

Еще хорошо, что все окончилось штрафом, и милиционеры по указанию гэбэшников не организовали какую-нибудь провокацию. Я был спокоен за себя, но родные, их судьба – всегда чуствительное место заключенного. Шантажировать меня навряд ли удалось бы, но нервы потрепать – еще как.

У нас уже были такие случаи. Бывший премьер-министр Михаил Чигирь в 1999 году участвовал в альтернативных президентских выборах, был одним из самых серьезных соперников Луки. Перед выборами он был арестован и просидел десять месяцев здесь, на Володарке, затем был выпущен под подписку. Паралельно спецслужбы, видимо, копали под его сыновей. Старший вынужен был уехать в Германию: вовремя нашел в багажнике своей машины коробку с патронами. Младшему Александру повезло меньше: в начале 2001 года задержали. Он занимался автобизнесом, обвинили его и его компаньонов в продаже деталей краденых машин, год продержали в СИЗО и осудили на семь лет колонии с конфискацией.

В 2000 году во время процесса над Михаилом Чигирем, его жену, как и других, не пускали в суд. Была толкотня, во время которой Юля Чигирь, которой милиционеры заломали руку, укусила одного из них. В результате, и ее осудили: дали два года с отсрочкой за «сопротивление сотруднику милиции». Этих всех «приключений» для семьи хватило, чтобы Михаил Чигирь навсегда был выбит из активной политики.

Если Лука видит в ком-то опасность, то жестоко бьет под дых. Я, понято, не такой «страшный», как когда-то был Чигирь, или же сейчас бывшие кандидаты в президенты – Микола Статкевич, Андрей Санников, которых уже развезли по зонам: одного в Могилев, а второго в Новополоцк. Но кто знает, что у этой нечисти на уме. Так думал я в те долгие спокойные минуты прогулок по тюремному дворику. Значительно проще в тюрьме отвечать лишь за себя.


Тюрьма. Забытые люди. История: XXIV. ПАВЛОВИЧ-2. Мися 02.07.2020

ПАВЛОВИЧ-2

Про свое уголовное дело Павлович рассказывал осторожно. Виновным он себя не признавал. Дело касалось покупки оборудования на военные аэродромы для более безопасной посадки и взлета самолетов. Генерала обвиняли в том, что он получил взятку за закупку оборудования с завода в Челябинске через своего друга. Его челябинский одноклассник, российский гражданин Андрей Машкауцан сидел где-то на первом этаже СИЗО в переполненной камере.

Павлович рассказывал, что Андрей прилетел к нему в Минск, они зашли в банк, чтобы тот снял доллары и поменял на белорусские рубли. И вот только он их получил, как в банк залетели маски-шоу, положили обоих на пол, рубли и доллары – несколько тысяч, разлетелись по полу веером. Люди, которые были в банке, чуть не обмочились, думали наверное, что ограбление.

Так они и очутились на Володарке. Из дела следовало, что несколько месяцев их телефонные разговоры прослушивались. Говорят же, что всю верхушку белорусской власти внимательно слушает КГБ, собирает компромат.


Его подельник также вину не признает. Никаких доказательств, кроме этих прослушек с туманными диалогами, не было. Единственное, что было, так это «наседка». В первый же день после задержания к Павловичу в камеру заселили бывшего мента, которого привезли из колонии на пересуд. Тот был неплохим психологом и сумел разговорить генерала в первые бессонные ночи. Что уже он наплел, не знаю, но когда Павлович начал знакомиться со своим делом, все эти разговоры, записанные на прослушку и подтвержденные «наседкой», оказались в нем.

Вот поэтому, наверное, уже в нашей «хате», Павлович несколько раз подробно рассказывал про этого «соседа» и выразительно проговаривал, что все, что он сказал тогда в камере после ареста, было его бредом, выговоренным в стрессовом состоянии. Я понимал, что наговаривал это он для Володи и для прослушки. Но как это могло помочь его делу.

«Зачем монополисту давать мне взятку, – возмущался он, – такое оборудование для стран СНГ делает только этот завод».

Игорь с легкой завистью рассказывает, как сидят в российских СИЗО: за деньги контролеры носят свежеприготовленную еду, в камерах почти легально ходят сотовые телефоны, адвокаты для задержанных проносят прочти все. Откуда он только набрался этих знаний.

Когда приходит проверка и в «хату» заглядывает начальник смены, Игорь не встает, остается сидеть, замечаний ему не делают. Когда же заходит полковник Варикаш, тогда Игорь неохотно поднимается, расправляет свое сгорбленное высокое тело, так же, как и мы, ни на что не жалуется.

Вечером смотрим какой-то фильмец, не успеваем досмотреть до отбоя. Вечерний осмотр в 20 часов, отбой – в 22.00. На продоле звенит звонок – значит через пару минут в камерах отключат электричество. А нам хочется дознаться, чем же окончится очередная серия российского криминального сериала. Подталкиваем Игоря, и он стучит в «кормушку», подзывает продольного. Контролеры знают, что он генерал, и уважают. Подходит молоденькая девчонка с густым белым хвостом волос под беретом. Игорь обращается к ней:

– Девушка, девушка, можно еще минут двадцать нам розетки не выключать?

Она отвечает тонким голоском:

– Я не девушка. Я – дежурный контролер!

Мы не сдерживаемся и тихо смеемся.

– Так как насчет электричества, – согнувшись в крюк перед «кормушкой», продолжает допытываться Игорь.

– Заметят, что я вам разрешила, и сошлют меня служить в Волчьи Норы, – отвечает девушка. Но в конце концов уступает, и мы досматриваем фильм.

Павлович с удивлением и растерянностью рассказывает, что большинство его знакомых на свободе перестало здороваться с женой, делают вид, что не узнают. С тихой гордостью говорит, что некоторые офицеры, служившие вместе с ним, подписали коллективное письмо министру в его защиту. Было даже два таких письма, и несмотря на давление на подписантов, никто своих подписей назад не отозвал.

Во время прогулки он рассказывает мне о том, что ему пишет Валентина, мать узника-анархиста Игоря Олиневича. Его удивляет, что ему пишет незнакомый человек, сочувствует и поддерживает морально. Это вызывает у него неизведанное раньше чувство благодарности за бескорыстную солидарность.

Также рассказывает, что после того, как попал в тюрьму, изменились отношения с женой. Она постоянно заботиться о нем, ходит по разным инстанциям, по кабинетам, передает заботливо собранные передачки, а он часто пишет ей письма и упоминает о ней как о единственном человеке, на которого сейчас он может без колебаний опереться.

В камере Игорь громко рассказывает о том, что начал строить под Минском дом, и когда выйдет, достроит его и выгодно продаст. И что деньги, которые он получил от Машкауцана, – в долг, на постройку дома. Эта версия прозвучит у него и на суде.

Еще Павлович начал читать в СИЗО «Народную Волю». Особенно нравятся ему передовицы Светланы Калинкиной. Читает чуть ли не в слух и восхищается: «Умная женщина».

«Я знаком с ней», – говорю ему. Он с уважением смотрит на меня.

Здесь, в СИЗО, он пересекался какое-то время с Эдиком Лобовым, политзаключенным, задержанным накануне выбров вместе со Змицером Дашкевичем. Хорошо вспоминает о нем, говорит – хоть и молодой, зеленый еще, но твердый духом и идейный.

Я еще не знаю, что Валентину Олиневич, Марину Лобову, мать Эдика, и мою жену в скором времени подружит общая беда, и они будут поддерживать друг друга все следующие годы.

МИСЯ

Однажды вечером, перед самым отбоем, зазвинел ключ, открылись окованные толстой жестью двери, и в камеру мешком ввалился, с матрасом в охапке, пузатый невысокий человечек лет шестидесяти. Редкие черные волосы были взлохмачены, взгляд рассеян, кожа на лице была бледного оливкового цвета. Его буквально втолкнули к нам. Мы с интересом смотрели на нового «пассажира». Он зашел и застыл, не говоря ни слова, затем зашатался. Саня, чья шконка была ближайшей от «тормозов», перехватил у него матрас и посадил новенького на нару. Тот сопел и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

– Как звать? – спросил Саня.

– Мися, – чуть разлепив синие губы, ответил тот.

– Когда задержали? – опять поинтересовался Саня.

Мися попробовал ответить, но мы не поняли ни слова, так как говорил он на каком-то другом языке. Я прислушался, мне показалось, что на румынском.

«Может иностранец какой-то», – подумал я, посматривая на него со своего шконаря.

Но привстал Павлович, взял свою кружку, набрал в нее воды, дал Мисе попить и начал его успокаивать. Разговаривал с ним, как со знакомым человеком, назвал себя. Мися наконец сумел сосредоточиться на Игоре, взгляд его прояснился, и он заговорил по-русски.

Мишу задержали сегодня утром, днём допрашивали, а вечером забросили к нам. Еще утром он пил чай у себя дома. Миша – отставник, бывший начальник медсанбата в Марьиной Горке, поэтому и знает его Павлович, встречались раньше за каким-то армейским праздничным столом. До сегодняшнего дня работал в Мингорисполкоме в Комитете по охране здоровья, нес взятку какому-то начальничку, был задержан с деньгами.

– Сколько бабла нес? – спрашивает Володя.

– Двадцать тысяч долларов, – чуть ворочая языком отвечает Миша.

На сегодня расспросов хватит. Саня показывает Мише свободный шконарь над собой, Павлович расстилает ему матрас, заправляет простыню, неуклюжий толстый Миша чуть взбирается наверх и затихает. Спать мы будем с Мишей голова к голове.

Назавтра я спросил у Миши, кто он по национальности. «Молдованин», – ответил Миша. От стресса, когда его привели в камеру, он забыл русский язык и вначале отвечал нам на румынском.

За пару дней Миша пришел в себя. На допросы его не вызывали, наверное, и так сразу сказал все, что знал. Вскоре жена передала ему передачу и все самое необходимое на первое время. У Миши проявилось одно неприятное качество. Когда он засыпал, то начинал громко, по-багатырски храпеть. Особенно доставалось мне, но в небольшой камере другие также не могли спрятаться от могучего храпа Миши. И вот отбой, Миша захрапел. Я забросил руку за голову и потряс его за плечо. Миша утих, но через несколь минут опять начал храпеть. Недовольно завозился Саня, спавший под Мишей. Наконец не выдержал, подхватился, разбудил храпуна: «Миша, прекращай!» Тот замолк на некоторое время, а потом опять – сильный храп.

«Трах»! Я ощутил сильный удар снизу по железным полосам шконки Миши. Это Саня засадил ногой так, что затреслись все наши нары, сваренные между собой.  Я подскочил, а Мишу аж подбросило. Мат-перемат понесся от Сани:

«Ложись на бок! И не дай бог будешь еще храпеть!»

Храп у Миши зразу пропал. Все следующие ночи мы спали спокойно. Через неделю у Миши неожиданно поднялось давление, он покраснел, осоловел, затих. Павлович вызвал дежурного по этажу, тот – санитара. Измерили давление и забрали Мишу на больничку.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXIII. ПАВЛОВИЧ 24.06.2020

Как только я попал в «хату» №15, еще при первом знакомстве обратил внимание на своего нижнего соседа по «шконарю».

«Игорь», – назвался он.

Темноволосый, с отбеленным за месяцы без солнца и свежего воздуха лицом, коротко подстриженный ежиком, с аккуратными усами, в трениках и мастерке, худоватый, сгорбленный – не развернешься в тесной камерной норе, а может и от тяжести забот, где-то моих лет. На первый взгляд он выглядел сильно прибитым жизнью человеком. Сокамерники обращались к нему на Вы, хоть здесь так не принято, так как «в тюрьме все равны».

Генерал Игорь Азаренок

Павлович, так звали его по отчеству, на воле был целым генерал-майором, командующим военно-воздушными силами и противовоздушной обороной Беларуси, начальником над всеми самолетами и ракетами. Сидел он с конца 2010 года, попал в СИЗО как раз перед Площадью, задержали его как будто бы за взятку. Часами он молчал, лежал поджав ноги, так как нара была для его мала, почти каждый день писал жалобы и ходатайства, стремясь облегчить свою долю.

Родители Игоря были белорусами, и сам он считал себя белорусом, хоть и рос в России. Родился в Челябинске, там же окончил школу, дальше в России – военное авиационное училище, служил перед развалом Советского Союза в Литве, затем в Беларуси. Когда создалась белорусская армия, учился в российской военной академии, затем продолжил службу у нас. Опять послали его уже из белорусской армии учиться в академию генерального штаба России, и в сорок два года он дослужился до генерала. С ним у меня были ожесточенные споры насчет всего белорусского, а также будущего Беларуси.

– Продукт Лукашизма! – в запале споров кричал я ему.

– Ну ты, Алесь, и националист! – в ответ кричал генерал.

Споры наши были стары как мир и велись вокруг наиважнейшего вопроса – независимости Беларуси. Как раз тогда Медведев, Лукашенко и Назарбаев подписывали декларацию об экономической интеграции.

– Сдает независимость, гад, – с горечью говорил я. – Понимаю, что Казахстану некуда деваться: Туркменистан, Узбекистан, Кыргызстан, Китай – на юге и на востоке его соседи. Для них вся европейская цивилизация через Россию идет, все пути, хоть сейчас и это не проблема. Грузия показала, как можно обойтись и без русского языка, и без России. Через нейтральный английский им открылся весь мир. А нам с какого перепугу нужен весь этот российский бардак? Совсем рядом, на западе, начинается настоящая Европа, и, что необычайно важно, Игорь Павлович, в нашей ситуации – независимые суды!

Игорь, как, наверное и все наши генералы, без России вообще не видит будущего Беларуси. Европа для него – это незащищенность достоинства каждого гражданина, а НАТО – потенциальный агрессор. Белорусская же государственность – всего лишь исторический казус. Это злит меня. Игорь где-то театрально, с учетом того, что Володя прикладывает ухо к нашим дискуссиям, нахваливает Лукашенко. Что касается своего главнокомандующего, Игорь старается быть подчеркнуто лояльным.

– Какой пахан, такие и генералы, – саркастически отмечаю я.

Мне ни из-за Володи, ни из-за прослушки хвалить Луку не пристало.

– Вам только Кремль свиснет, предложит российские армейские оклады, как вы сразу всю Беларусь сдадите с потрохами! Потешное войско, мать вашу так!

Павлович спрашивает, служил ли я.

– Служил, – отвечаю, – полтора года. Вначале «за», а потом «под» Свердловском. Под конец службы чуть не попал на офицерские курсы в учебку в Чебаркуль, под твоим Челябинском.

Павлович кивает головой: знает он, где этот Чебаркуль.

– Чуть отвертелся и вышел из армии рядовым. С чистыми погонами и чистой совестью, – смеюсь я.

Дремучее русофильство у Игоря соседствует с неожиданным для меня патриотизмом. Рассказывает, как на экскурсии в Вильнюсе поспорил с экскурсоводом, которая назвала Великое Княжество Литовское государством литовцев, и долго доказывал ей, что белорусы были там далеко не последними, да и вообще литовцы вынуждены были писать по-белорусски, так как своей письменности не имели.

– Чтобы ты так русским рассказывал про Оршанскую битву, – подкалываю его я.

Павлович далеко не глуп, умеет слушать, и я постоянно загружаю его  разнообразной белорусской фактурой. Наконец, от меня он учится и белорусскому языку.

– Я же с тобой, Павлович, разговариваю, как с неразумным дитем, – поддразниваю его я, – говорю медленно, без особо сложных слов, привыкай.

Изменение жизненных условий Игорь переживал тяжело. Можно понять. Только что командовал всеми самолетами и ПВО, тысячи человек были в подчинении, тяжелая и ответственная служба была для него важнее всего, а через минуту стал «голимым зеком».

Рассуждал:

«Наверное, слишком рано стал генералом и командующим. По моей специальности это – высшая должность, дальше уже некуда расти. Четыре года уже командующим прослужил, расслабился».

У него я научился работать с бумагами, когда готовился к суду. У Павловича, старого штабиста, все было расписано до последней буквы. Каждый день он корпел над документами: жалобы, обращения, полученные на них ответы. Он писал их десятками, как штабные приказы и распоряжения на службе. После обеда, обычно, мы спим, отдыхаем, а Павлович сидит за «общаком», что-то пишет. Круговорот бумаг у него был постоянный, и сидел он с ними по несколько часов каждый день.

Я же первые месяцы к своим бумагам почти не прикасался – не видел смысла. Все жалобы по моему делу профессионально писал адвокат: на изменение меры пресечения, на обвинение и так далее. И все они, как и следовало ожидать, оканчивались нечем. Единственно, что я написал до суда, так это просьбу обеспечить меня уголовным и уголовно-процессуальным кодексами на белорусском языке. На это мне ответили, что я имею возможность получить компьютерный автоматический перевод из правовой базы, которая есть в СИЗО… Фарисеи! Ни к оперу же мне было идти и просить эти колдырные гугловские переводы.

Накануне суда я взял с Павловича пример и взялся за ум: забросил английский, который я здесь ежедневно подучивал, бросил чтение книжек и две недели готовился изо дня в день, пока все материалы дела, все мои аргументы и возможные выпады прокурорского не легли в ясную для меня схему.

За «общак» я не спускался, днями лежал на своей «пальме» и черкал ручкой в тетрадке, а перед самым судом переписал все свои заметки и последнее слово на чистые листы, сидя уже за столом.

Еще неожиданно помог он мне внимательным отношением к своему здоровью. При ежедневном обходе Павлович всегда просит у медсестры для себя какие-нибудь таблетки. По его примеру то же делаю и я. Аспирин, кетатифен, валерьянка – мой набор. Первый месяц постоянно от нехватки кислорода болит голова. Медсестра дает по одной таблетке. Прошу Макса, чтобы в следующий раз взял для себя и отдал мне, про запас. Таким образом делаю для себя «заначку». Давление у меня как у космонавта, но вот же, бессонница. После кетатифена сплю каждую ночь беспробудно, мертвецким сном.

По его совету побывал я на обследовании в больничке, в результате получил запись в тюремную карточку насчет моего никудышного зрения. В бобруйской колонии эта запись сильно поможет мне. Откуда же мне было знать, как важны в колонии будут любые сведения про твои болезни. Из минской поликлиники, к которой я прикреплен, выписку про мои болезни, как выяснилось, получить было непросто. Как только в регистратуре узнали, что выписка для колонии, так сразу и начали тормозить. Наталье удалось получить выписку не сразу и с боем. Поэтому я не раз вспомню Павловича добрым словом.

По примеру Павловича я начинаю пить витамины и глицин.

«Полезный для памяти в нашем возрасте», – говорит Игорь.

Я пью – и на самом деле мне кажется, что память моя прояснилась, и я вспоминаю такие давние события, детали, эпизоды из моей жизни, до которых бы никогда бы не дошло на свободе. И в то же время почти мгновенно забываю все пароли, которыми запароливал ноутбук и флэшки, забываю все номера телефонов, кроме номера жены. Или это работает сила лекарства, или же мозг сам быстро очистился от повседневных забот и память посвежела, не знаю.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXII. МАКС 17.06.2020

Однажды дежурный контролер открыл дверь, и в «хату» зашел молодой хлопец. Звали его Максим. Поселился на «шконке» над Володей. Переехал из «хаты» на нашем этаже, где сидело более двадцати человек. Нары там трехэтажные, и все-равно на всех мест не хватает: спят по очереди на некоторых нарах – кто днем, а кто ночью. Рассказывал, как за пару дней перед его переездом с «пальмы» ночью свалился какой-то бедолага на бетонный пол, сломал бедро. Кричал диким голосом, пока из камеры обслуга не вынесла. Мы слышали этот крик, все гадали, что там случилось. Также в той «хате», рассказывал Максим, у одного из зеков нашли «тюремную болезнь», чесотку. Лежал, чесался, как поросенок, пока соседи не заставили показать руки, растопырить пальцы. Там – красная сыпь, забрали в больничку.

На кисти над большим пальцем у Макса татуировка: КЛЕН.

– Что значит? – спрашиваю.

– Клянусь Любить Ее Навек, гордо отвечает.

– За что попал? – неспешно расспрашивает Володя.

Макс рассказывает. Ему девятнадцать, сам из Курасовщины. Ночью уже, пили пиво в компании таких же подростков. Недалеко кто-то побил выпившего мужика. Тот вызвал милицию. Приехали, тех, кто бил не нашли, начали «чесать» соседние дворы, выщемили их компанию. На опознании потерпевший показал на его. Других ребят отпустили, а он сидит уже восемь месяцев в СИЗО. Говорит, что и близко к этому мужику не подходил, другие его дворовые дружки свидетельствуют про то же, но – не отпускают. Уже месяца четыре следователь вообще его не вызывал.

– А адвокат у тебя есть? – спрашивает Павлович.

– Нас у матери двое, отвечает Макс, – сестра еще в школу ходит, денег на адвоката нет.

Павлович тяжело вздыхает.

– Хата у вас рабочая? – спрашивает Макс. – Коней гоняете? Дороги к соседям пробиты?

Мы смеемся.

– Хата у нас нерабочая, – объясняет Володя, – слева за стеной лестничный пролет, справа каптерка, снизу – больничка, ловиться не с кем. Нам и так хорошо, мы и так все знаем, за что и про что.

Макс разочарованно вздыхает. В бывшей «хате» он днем спал, а ночью был за «коногона», даже до женской «хаты» в другом здании «достреливался».



«Дорога» в тюрьме

Смееется:

– Мы коней гоняем, а дежурный по смене зимой простыню набросит, лежит в темноте в снегу, затоится. Как дорогу увидит, багром ее срывает.

– Перебьешься, – подытоживает Володя. – Умники, малявы подельникам понаписывают, опера потом их позабирают – и в делюгу, готовые свидетельства и вещдоки!

Тем не менее, по ночам в других камерах слышится глухой стук по «шконкам» – тук-тук, с перерывом, потом опять. Сигналы, «хаты» налаживают между собой «дороги».

А идеология какая у вас? – продолжает расспрашивать Макс.

Сейчас уже Володя вздыхает.

Ты по понятиям собираешься жить?

Да, серьезно отвечает Макс.

Давай, бродяга, жестко комментирует Володя. До старости не доживешь. Помотаешься по тюрьмам лет этак с десять, тубик подхватишь, сгниешь из середины, составят акт и поедешь на свободу с биркой на ноге, на большом пальце.

Макс замолкает, задумывается и больше разговоров про понятия не заводит. Из дальнейших бесед выясняется, что он любит мать, любит сестру, помогал им чем мог. Учился до ареста в колледже, а сейчас учеба подвисла. Рассуждает: если бы выпустили, восстановился бы в колледже, учился бы дальше. Приехал к нам в камеру голый, как колхозник после коллективизации, но никто его за это не попрекает, кормится из «общака» вместе с нами, еды хватает. Здесь ему лучше, чем в бывшей «хате».

Нам хочется иметь в своем рационе побольше зелени: свежей капусты, салата, зеленого лука, укропа, бураков. Я прошу Наталью, чтобы передала на Макса передачку. Он свою норму в две передачи в месяц не выбирает, мать организовать не может: как-то передала один раз три батона в передаче. Передачка от Натальи приходит – овощи, фрукты, и мы делаем роскошные борщи и салат. Андрей научил, называем его «салат-эксклюзив»: натираем на пластмассовую терку яблоко, редьку, морковь, перемешиваем с медом, раскладываем по мискам – райское наслаждение получается, живем!

Когда выходим на выгул, Павлович стоит в сторонке, возле стены, курит, а мы с Максом нарезаем туда-сюда. Я рассказываю ему:

Представь, Макс, выходим по Володарского на проспект и идем налево, в сторону ГУМа, а затем Центрального, пересекаем Октябрьскую, идем возле Дворца профсоюзов, затем Купаловский сквер и мост через Свислочь, а там – напротив мой дом!

В другой день у нас иной маршрут по Минску. Максу нравится так ходить, он радостно смеется, каждый раз спрашивает: «А куда сейчас идем?»

Павлович, который днями пишет свои жалобы в разные инстанции, как-то позвал Макса с верхней «шконки», где тот «давил» матрац и днем и ночью, за «общак», посадил возле себя и начал расспрашивать «за делюгу». Расспросил и написал ему за день жалобу о том, что свидетели говорят совсем другое, чем «терпила», следственные действия не проводятся, сроки затягиваются, никаких других доказательств в деле нет, что «терпила» был пьяный и на опознании мог напутать. Макс расписался и дальше полез спать.

Мы продолжали жить своей размеренной жизнью еще недели две. Затем, как всегда неожиданно, вызвали Макса с вещами и перебросили через десять минут в его бывшую «хату». А еще через неделю передали нам, что вышел он на свободу.

Ну, Павлович, восхищенно сказал я во время нашей прогулки, спас ты душу. Ни за что же девять месяцев хлопец отсидел, а могли еще и на пару лет в колонию закатать. Плюс тебе в карму!

Павлович только усмехается в усы.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXI. АНДРЕЙ 10.06.2020

АНДРЕЙ

Андрей Шемберецкий был одним в камере, кто говорил с мной по-белорусски. Майор-связист, родом из Мозыря, он служил в Бобруйске в
аэродромной части и командовал строительным отрядом. Интересен был его приход в камеру. Перед этим сидел он уже несколько
недель вместе с бизнесменами в другой «хате». Андрей зашел в нашу камеру и сразу узнал генерала. Тот был его самым высоким начальником и приезжал когда-то на бобруйский военный аэродром с инспекцией. Поздоровался, стал руки по швам, почти доложил Павловичу по форме, кто он такой. Павлович сидел на шконке в трениках и коричневой футболке, только головой кивал, как будто бы так и нужно. Что Павлович сидит, Андрей знал еще на свободе: того задержали еще в конце 2010-го. Был немного растерян, наверное, и  думать не думал, что со своим начальником будет сидеть вместе в одной камере. Павлович его не помнил, у того майоров служило сотни.
Андрею лет 37. Среднего роста и телосложения, выглядит моложе своих лет, может потому что подстрижен наголо. Усмехается, говорит тихим и спокойным голосом. Видно, что хлопец умный. Успел еще окончить украинское военное училище связи перед тем, как Союз развалился, вернулся в белорускую армию. Служил, разбирал со своим строительным отрядом старые военные аэродромы, которые у нас пооставались еще с советских времен.
Услышав от меня белорусский язык, он вначале с усилием, а потом разговорился и уже без проблем разговаривает со мной по-белорусски.
Павлович слушает, скептически хмыкает, но помалкивает.
Павловичу Андрей и рассказал про свою «делюгу». А мы слушаем. Он с отрядом разбирал взлетную полосу военного аэродрома в Бобровичах под Калинковичами. Полоса была заслана большими плитами из очень твердого бетона. Они техникой поднимали эти плиты, грузили на машины, а затем перегружали на железнодорожные платформы. Его обвинили, что он «загнал» несколько таких плит предпринимателю из России. Ими обычно застилают строительные площадки или временные подъезды к строительству. Задержала их военная контрразведка. Те плиты стоили копейки по себестоимости. Всего ущерба было около двухсот долларов. Причем, как я понял, еще и его начальник был в доле. Начальник как-то отмазался, а посадили их вдвоем с россиянином. Затем этого предпринимателя отпустили под подписку, он «свинтил» в свою Россию и отказался от показаний.


аэродромАэродром в Бобровичах. Фото TUT.BY


Андрей вину не признает, а только «халатность», ко всему еще покрыл ущерб в двойном размере. Его перевезли из гомельского СИЗО, держат на Володарке, так как дело передали в Минск, сидит он уже пятый месяц, а следаки не знают, что с этим «дохлым» делом делать дальше.
Он интересуется историей Беларуси, своей родословной, отцы-деды его с мозырщины. Рассказывал мне, что купил металлоискатель и ходил по участку возле бабкиной хаты, искал разные артефакты.
– И как, нашел? – спрашиваю я.
– Нашел, – отвечает он, прижмуривается и улыбается, – пару подков, гвозди, завесы, старый топор, которому лет сто, наверное.

Видно, что ему приятно вспоминать эти поиски клада на бабкином огороде. Еще одна тема, которую мы вспоминаем, это – Крым. Перед посадкой думал я поехать с женой отдыхать куда-нибудь. В 2006 году были мы в Коктебеле, в Доме творчества украинских писателей вместе с моим другом и поэтом Эдуардом Акулиным и его женой. Ездили смотреть Феодосию, Судак, Новый Свет. Поразили меня старые армянские церкви в Феодосии, построенные еще тогда, когда белорусы и украинцы были язычниками, и могучие
каменные скелеты генуэзских крепостей, и природа Кыма, затасканная туристами, но чуть отступи, и – прекрасная дикой непокорной красотой, с которой люди жили рядом сто тысяч лет, и чистая вода возле Золотых или Чертовых ворот, где мы плавали с катера, а она под нами просматривалась на десятки метров в глубину.
Странно было думать, что когда-то Беларусь была завалена бесконечным, на тысячи километров, ледником, а в Крыму в то время жили люди. Тавры и кимерийцы, скифы и сарматы, готы и гуны, авары и хазары, половцы и крымские татары, кто только там не жил. Катастрофа последних произошла уже после войны. Все татары, а вместе с ними и армяне, болгары, греки были выселены, а еще раньше них, в начале войны – крымские немцы. Крым заселили русские и украинцы. И белорусов там также хватает. В Крыму лечился и отдыхал Максим Богданович, здесь он и умер, и похоронен. В Крым еще студентами приезжали из Гомеля на море и мы с Эдуардом. Вот и сейчас, в августе 2011 года, я думал, что когда проведем последнюю школу прав человека в Вильнюсе и если меня не задержат, то
поедем если не в Черногорию, то в Крым. Не получилось. Андрей также был большим любителем Крыма. Его мать, пенсионерка,
которая жила в Мозыре, уезжала туда каждый год на полгода, в Саки.
 
– И как, хватает ей белорусской пенсии, чтобы там жить? – спрашиваю я.
– Да, – говорит Андрей, – там все очень дешево.

Отдыхал каждый год в Саках и Андрей. Ехал из Бобруйска в Мозырь, забирал мать и заезжал на машине засветло в Крым. Андрей хвалил Саки, где я никогда не был: море, пляж и пологое дно. Его воспоминания вызвали у меня тихую и светлую печаль и желание, когда выйду на свободу, обязательно съездить в этот городок, чтобы пожить там: каждый день пробуждаться и видеть синее море, и дышать морским воздухом, который пахнет сырыми водорослями. Какие только мечты не приходят в голову, когда сидишь в вонючей володарской норе.

Про армию Андрей отзывался без большой любви. Видно было, что служба его утомила, и он просто дослуживал до пенсии. Просидел он с нами где-то месяц и месяц – с бизнесменами. Да плюс три месяца в гомельском СИЗО. Но очередного продолжения срока под стражей не произошло. Его подельник из России возвращаться на следственные действия не захотел, нашли дурака. В один из наших монотонных дней пришел дежурный по этажу, передал Андрею постановление об освобождении из-под стражи и сказал: «На выход
с вещами».

Андрей начал собираться. Ходил по камере, как потерянный, тыкался в нары, заторможенный от неожиданной новости. Володя быстро заварил «купчик», сели мы кружком, пустили кружку из рук в руки, прикусывая горький душистый чай конфетами, сидели, молчали, не каждому светило такое счастье. Наконец Андрей собрался и пошел. Вызывал он необъяснимое доверие, которое я ощущал на невидимом уровне. Есть люди, при общении с которыми, по тому, как они говорят, как себя ведут, по чуть заметным движениям и по реакции на разные события они вызывают доверие. Может сильно они тебе и не помогут, со своей бедой в тюрьме ты остаешься, в основном, наедине, но и в спину не ударят, и «подлянку» не кинут, не сдадут и не предадут. А если можно будет хоть в чем-то помочь, то сделают это не раздумывая. Следующие годы в тюрьме я часто буду доверяться этому чутью, и, кажется, оно никогда не подводило
меня.
Прошел месяц, как однажды Павлович получил письмо из Бобруйска от Андрея. Писал он всем нам, что его не уволили и он дослуживал последний год. На свободе ощущал он какую-то опустошенность и депрессию, с которой пока еще не справился. Ничего не помогало: ни служба, ни девушка, с которой собирался пожениться. Не было никакой цели в жизни. Тюрьма, хоть и вышел от оттуда почти без потерь, все-таки наложила на него суровую тень. Я часто вспоминал Андрея в бобруйской колонии, когда выхаживал в
одиночестве свои километры в отрядной «локалке», а в небе, как шмели, густо гудели российские военные грузовые самолеты – тащили из России свое имущество. На несколько месяцев их запустили на бобруйский аэродром. А с утра худые истребители быстро взлетали с тонким осиным звоном и летели на северо-запад, к литовской границе на патрулирование.

Ледяным холодом тянуло от этих пронзительных звуков.

Тюрьма. Забытые люди. История: XX. ВОЛОДЯ. МОЛОЧНЫЙ ЗАВОДИК 02.06.2020

Володя

Я уже
раньше немного описывал Володю, но использую еще и описание Змицера Дашкевича из рассказа «Резиновый тапок». Редкая представилась мне возможность – посмотреть на человека с разных сторон.

Вот как описывает Володю Змицер:

«Наглость» моя окончательно расшевелила тело под одеялом – оно поднялось и село на шконке. Теперь его можно было осмотреть: было в нем примерно центнера полтора массы, сверху тела помещалась большая голова с большим носом, большими ушами, оплывшим лицом, которое тянуло лет на 45, и двойным подбородком, который переходил сразу в туловище; к туловищу крепились ноги-колодки и толстенные руки со сжатыми кулаками, которые уперлись в нары».

Так и есть. Хоть и был Володя белей молока, годы в СИЗО выбелили его кожу, но красные прожилки на лице, нездоровая краснота на щеках показывали, что у него есть проблемы со здоровьем. Он сам поделился, между прочим, своей «делюгой», наверное, ожидал, что и я откроюсь ему. Сидел он уже, как рассказал, второй раз. Первый раз загремел еще в советкой армии за драку – отслужил год и попал в штрафбат еще на два. Так это или нет – не знаю. А сейчас вот, четвертый год сидит на Володарке по модному, новому делу так называемых «кардеров». Занимались тем, что крали деньги с банковских карт: снимали их со счетов людей по всему миру и забирали из банковских автоматов в России и Беларуси. Банки в таком случае компенсируют убытки людей, поэтому он свято считал это делом чистым и почти справедливым. У банков меньше денег никогда не станет.

Сам Володя малообразованный, но наделенный жизненной хитростью, понятно, в «кардеры» не катил. Какой из него «кардер», так, пингвин с Грушевки. «Кардером» у них был другой мальчик молодой, обученный хакер, который сидел в камере вместе со строителями. Я его сразу вспомнил, высокого, рыжеватого хлопца лет 28-ми. Вот он и добывал, взламывая сайты банков, базы пин-кодов банковских карт. Затем они изготовляли клоны карт, и Володя ездил в Россию, а иногда и в Беларуси, снимал с разных автоматов небольшие суммы, чтобы не вызывать подозрений, так как возле каждого автомата есть видеокамеры.

Через несколько «хат» на нашем этаже сидел также и родной брат Володи, который был у него шофером. Переговаривались они при мне пару раз, когда на этаже был общий «шмон» и все «хаты» выводили на «продол». А второй раз мы пересекались, когда «хату» брата Володи вели из бани, а нас заводили. Володя представил меня брату, как стоящего внимания человека. Наверное, молва обо мне ходила по другим «хатам».

Брат смотрелся более живым и здоровым, не таким рыхлым, как Володя, видно, что в колонии жил обыкновенной жизнью зека. Брата из колонии, как и их хакера-подельника, как и двух ментов-полковников, которых Володя сдал-посадил, привезли пару месяцев тому на пересуд. Как я понял, украденными деньгами их группа «кардеров» делилась и с полковниками, которые служили в группе по борьбе с электронными преступлениями и также имели неограниченный доступ к кодам карт. Полковникам дали немало: одному – восемь, второму – двенадцать. У Володи, который сам пришел с повинной и «честно» сотрудничал со следствием, была пятерочка. Брату Володи дали четыре с половиной, а хакеру – семь. Почти по четыре все они уже взяли.

Володю на свободе полковники угнетали, как он говорил – избивали, заставляли отдать чуть ли не все, что они добывали из автоматов. Их погубила жадность. Наконец, когда пригрозили убить, он не выдержал, пошел и сдался. Вот от них он и прятался здесь, в СИЗО, побаивался, не хотел ехать на зону. Его оставили, посадили в вип-хату, но не за так. Пересуд прошел осенью, группе Володи оставили прежние сроки, только ментам, которые писали из колонии жалобы, добивались пересуда, все же скостили одному четыре, а второму два года. Хакер вообще на суде не сказал ни слова. Единственно, попросил побыстрее окончить этот, как он высказался, балаган, и отправить его назад на зону.

«На зоне хорошо, – завидовал ему Володя, – можно выйти в локалку, покурить. Жалко, что мне туда нельзя. А то ходил бы в спортгородок. Заставляли бы работать – не отказался бы. Ходил бы по «промке» с доской под мышкой, шараё…ился бы».

«А мне так можно будет?» – смеялся с этой идиллической картины я.

Володя задумчиво жмурил маленькие глазки и помалкивал. У каждого на зоне своя судьба.

Мы стояли на «продоле», знакомые из моей первой хаты, Гена, затем Володя, его брат и хакер, потихоньку переговаривались и терпеливо ждали, когда закончится «шмон». В нашей «хате» он проходил по верхам. Контролеры ничего не разбрасывали, в вещах не рылись, наши «резки» не трогали, единственно, нашли порно журнал Володи, забрали да посмеялись с него, как они сказали, любителя подушить одноглазого змея.

Иногда Володя рассказывал о своей жизни на свободе: как весело и круто ему жилось, денег не было куда девать. С женой он разошелся, любил сына, жалел мать, с которой жил вместе в частном доме. Она осталась одна и терпеливо носила ему передачки все эти четыре года. Володя уважительно отзывался о проститутках, его частых подругах, с которыми он любил не только провести время, но и душевно поговорить.

«Умные среди них попадаются – ох! Жизнью наученные, – говорил, – если бы женился во второй раз, взял бы себе жену из проституток. Горя бы не знал».

В хате Володя был старожилом. Вспоминал, как сидел вместе с Грамовичем, заместителем главного кэгэбиста по Брестской области, который попал в СИЗО из-за межклановых терок и которого, в результате, оправдал суд. На правах старожила Володя отвечал за имущество хаты: пластмассовые камазы, «шлёмки»-миски, «весла»-ложки, очень гордился двумя здоровенными общаковыми кешарами, забитыми брусками мыла-«хозяйки», мюслями, сухим молоком, гречкой и рисом, а также хвалился кувшином-водоочиститетелем, толчком, занавешенным ванной клеенкой с нарисованными на ней рыбками, личной машинкой для стрижки.

Думаю, что он составлял мой психологический портрет для опера. Те, кстати, на Володарке меня совсем не беспокоили. Вызывали на разговор всего один раз. Задал мне «старлей» пару формальных вопросов: не имею ли я проблем, все ли у меня хорошо. Получил на все однообразные ответы: нет, нет, все нормально. На этом наша встреча окончилась.

МОЛОЧНЫЙ ЗАВОДИК

Иногда в обед нам давали молочный суп. Вначале мы отказывались, не брали, так как макароны лежали в нем неаппетитными, темными, склеенными комками. Как-то Андрей Шемберецкий попросил у баландера, чтобы тот слил в миску из бака вершки, и получил почти полный «камаз» кипяченого молока.

– Зачем оно тебе? – поинтересовался Павлович.

– Кефир делать будем, – ответил Андрей.

Я с энтузиазмом взялся ему помогать, так как сухое молоко, которое каждый день мутили Саня оршанский с Василем, у меня доверия не вызывало. Другие изделия из молока передавать со свободы запрещали, единственное – только желтый или плавленый сыр.


На свободе я уже давно не пил свежее молоко, а только кефир. Мы разлили молоко в пустые полуторалитровые бутылки из-под минералки. Минеральную воду можно было купить в лавке. Раз в неделю нам приносили опись того, что предлагала тюремная лавка. Там были кетчуп, майонез, конфеты, шоколад, вафли, которые Володя называл «печеньем в клеточку», зубная паста, туалетная бумага
, да еще всякая мелочь, и минеральная вода. Печенье, вафли, конфеты, шоколад складывали мы в одну тумбочку, которой формально заведовал Володя и каждый день выкладывал на стол пару пригоршней конфет, плитку шоколада и пачку вафель. Можно было и совсем ничего не скидывать со своих передачек в этот сладкий «общак», но как-то так повелось, что мы скидывались, зная, что ничего из него не пропадет. В августе, когда было жарко, мы покупали по несколько бутылок минералки на душу. В углу возле стола всегда стояла целая батарея бутылок с минералкой. Осенью похолодало, и минеральную воду стали покупать меньше, но пластмассовых бутылок у нас было вдоволь.

Через двое суток молоко закисло. Мы с Андреем разлили, как мы его назвали – «кисло-молочный продукт» по кружкам, чокнулись, попробовали и выпили. Павлович недоверчиво смотрел на нас, Володя только крякнул. На вкус получилась прекрасная простокваша. И «заводик» по изготовлению простокваши заработал. Молочный суп давали дважды в неделю, мы просили, чтобы нам сливали только молоко. Оно скисало быстрей, если в бутылках для закваски оставалось немного старого напитка. Через сутки мы уже пили свежую простоквашу и только языками цмокали. Скоро к нам присоединился и Вася, наконец и Павлович согласился попробовать и остался доволен. Вскоре вся хата, кроме Володи, который так и не отважился, имела раз в день по кружке простокваши.

Володя бурчал, что если обход заметит наше производство, тогда он, как старший камеры, будет иметь проблемы. Но обход не сильно и смотрел по углам: дежурный по корпусу и продольные дальше дверей-«тормозов» в камеру не заходили, а заместителя начальника СИЗО, который обходил камеры раз в неделю, мы не расстраивали. Обычно перед его обходом – приходил замначальника СИЗО, целый полковник Викентий Варикаш – мы доставали всю еду из оконной решетки, с подоконника, клали на пол или засовывали под ближайшую «шконку», туда же прятали и наши бутылки с молоком.

Полковник Викентий Варикаш

Полковник был невысокий, пузатый, чернявый, говорил спокойным тихим голосом, спрашивал, нет ли жалоб. Мы просили, чтобы побыстрее рассмотрели наши заявления на обследование в больничку, он кивал другому офицеру, который стоял у него за спиной, тот записывал, и они выходили.

«Молдованин, – объяснял Володя и многозначительно цокал языком, – хороший полковник, спокойный такой, всю жизнь тут проработал. Да и начальник, «хозяйка» Кравченко, тоже ничего. Предыдущую «хозяйку», Славу Дубровского, посадили. При нем избивали здесь, пресс-хаты работали вовсю, а сейчас – тихо. Хрен и кулак по СИЗО не гуляют. Начальник тюрьмы – «хозяйка», а «хозяин» здесь – он», – и показывал на маленького паучка, который неслышно плел в уголке свою паутину.

Володя рассказывал, как еще четыре года назад, когда он попал сюда, несколько раз его выводили из «хаты» в старую тюремную башню и избивали.

«Я и так им все рассказал, но били контролеры, ради профилактики, ясно, по приказу следаков, так, что аж кости трещали».

История: XVIII. ПОМИЛОВАНИЕ «ДЕКАБРИСТОВ» | Тюрьма. Забытые люди. 27.05.2020

Не успел я обжиться в 15-й камере, как газеты принесли нежданную, приятную новость. 11 августа, буквально через неделю после моего ареста, помиловали первых девять политических заключенных. Володя, услышав об этом, помолчал, а потом сказал, усмехаясь:

«Алесь, можешь и кешар не разбирать, скоро тебя выпустят».

Надежда вновь затеплилась во мне, хоть и обвинение предъявили, но кто его знает: дело политическое, все может быть. Но я старался в нее не верить.

Было же уже такое, когда в 2007 году амнистировали Миколу Статкевича и Павла Северинца, а в 2008 году помиловали политзаключенного Александра Козулина. Угроза углубления экономических санкций и теперь заставила белорусские власти отступить. Хоть они старались сохранить лицо, оформить все «по закону». Всех обвиняемых осудили, дали сроки, разослали по зонам и только потом все же решили отпустить.

«Может и со мной так будет», – гадал я.

В письме к Насте Лойко от 25 августа я писал:

«Очень хорошо, что отпустили первых 9 человек. Меньше забот, и есть надежда, что вскоре выпустят и других».

В первой девятке был освобожден Василий Парфенков.

Правда «декабристов» отпускали не так, как предыдущих политзеков. Обязательным условием было написание помилованки на имя президента. Освобожденные политические рассказали, как это происходило.

Владимир Еременок, который сидел на «Витьбе-3»:

«Ко мне приехали и просто сказали, что есть возможность освободиться, напишите прошение о помиловании. Понятно, вспомнили родителей – что им тяжело. Кроче, давили морально».

Александр Кветкевич из колонии №22 «Волчьи Норы»:

«Вызвало руководство колонии, предложило написать прошение о помиловании. Я написал.
– А вину признали?
– Да».

В бобруйской колонии №2, куда после Володарки и Жодинского СИЗО попаду я, сидело аж четверо «декабристов». Трое из них – Дмитрий Дрозд, Сергей Казаков и Артем Грибков написали помилованку.



Дмитрий Дрозд на свободе. Фото «Наша Нива»


Дмитрий Дрозд рассказал:

«Человек, который приезжал к нам в зону, не настаивал на какой-то определенной формулировке. Он предложил нам текст, в котором было написано, что я целиком признаю свою вину и раскаиваюсь, на что я сказал, что не признаю свою вину по-прежнему. Тогда он предложил поработать над формулировкой, которая «нас всех удовлетворит». И я предложил написать, что раскаиваюсь в том, что я лично сделал. Его это удовлетворило, формальность, которую нужно исполнить. Мы исполнили, и буквально через 5 дней мы уже были на свободе».

Четвертый из бобруйских «декабристов», Андрей Протасеня, сразу просьбу о помиловании не написал, и его придержали еще на пару недель, пока все-таки не добились своего. Андрея и еще трех других политических заключенных, в том числе и Олега Гнедчика, отпустили на свободу 1-го сентября.

Почему просьба о помиловании была так нужна властям? Мое мнение: ради оправдания репрессий. После освобождения 1-го сентября очередной партии политзаключенных, пресс-служба Лукашенко сообщила: «Осужденные заявили, что раскаиваются, признают вину и противоправный характер своих действий и готовы дальше строго соблюдать законодательство Беларуси».

Позорная традиция выбивать из политических помилованку существовала еще в советские времена. Так уничтожали авторитет политзеков в глазах их соратников на свободе. Хоть и прошло достаточно времени, но кэгэбэшные ухватки и приемы остались те же.

Радио Свобода по горячим следам первых помилованных взяло комментарий у известных диссидентов. Владимир Буковский, отсидевший по психушкам и тюрьмам двенадцать лет, сказал:

«Ситуацию сравнивать тяжело. В наши времена у людей были сроки по 10-15 лет. Но общая моральная оценка была принята такая: человек имеет право выйти из игры. Если он ощущает, что он не выдерживает, это его право – выйти, если он при этом никого не оговаривает, не топчет, не продает. Пожалуйста. Но это означало, что он выбывал из нашего круга. С ним уже мало кто комуницировал. Это было не принято».

Михась Кукабака, наш белорусский диссидент, патриарх тюрем и психушек, ответил таким образом:

«Лукашенко использует опыт советских руководителей, которые также вытаскивали из людей помилования, раскаивания, толкали людей на предательство, чтобы они предали свои убеждения. Позиция Александра Лукашенко аморальная. Нельзя так делать… Конечно, если подпишет человек, значит допустил какую-то слабость, некоторую капитуляцию. Я так считаю, если человек взялся нести крест, он должен его нести до конца, по возможности. Но нужно соотносить силы. Или же ты не берешся, тогда ты на том уровне, когда у тебя силы хватает, или если взялся, то не говори, что не можешь».

Михась Игнатьевич давал это интервью в марте 2012 года. Я тогда не читал его, меня только перевезли в бобруйскую колонию, но вскоре от другого зека я услышал слово в слово: «Бери на плечи ровно столько – сколько сможешь понести». Золотые слова.

Сергей Ковалев, который отсидел семь лет в лагерях и три года в ссылке, был более лаконичным:

«Кто я такой, чтобы судить?»

Может быть потому, что его сын Иван Ковалев, также диссидент и политзаключенный, отбыв в лагерях несколько лет, ради спасения своей жены Татьяны Осиповой, которая также сидела в лагере, был вынужден написать помилованку. Это, кстати, Татьяне не помогло, так как она не написала прошение о помиловании.

Да, на самом деле, кто мы такие, чтобы их судить.

14 сентября была отпущена треться партия политзаключенных. На свободу вышло еще одиннадцать человек. Еще через две недели, 1-го октября, как я уже писал, был помилован Дмитрий Усс.

До конца августа на Володарке сидел последний «декабрист» Святослав Баранович. За три с половиной недели, пока мы были там вместе, нам не удалось пересечься, хоть я слышал про него. Спрашивал в письме к Насте от 25 августа:

«А как зовут последнего, что здесь сидит? Известно ли, когда у него суд?»

Через четыре дня, 29 августа, у Святослава начался суд: подули другие ветра, и его выпустили под подписку прямо в зале суда. На выходе он получил три года «химии». Попал в заключение он значительно позже остальных, в июне, когда большинство уже было осуждено. И помогли ему в этом… бдительные демократические активисты.

Кристина Шатикова из Могилева, сейчас уже покинувшая нас, была одной из тех, кто был убежден, что битье стекол и стук в двери Дома Правительства являлись спланированной провокацией. Во время допросов в могилевском КГБ и минской военной контрразведке КГБ (!) в феврале 2011-го, она сама отдала фотоснимки «погромщиков», рассказывала про их «чисто российский акцент», добивалась, чтобы их нашли, надеясь, что это поможет освободить тех, кто в то время сидел в тюрьме. В результате, в июне задержали… Святослава Барановича, одного из обычных участников того декабрьского митинга. Так Кристина помогла КГБ вычислить «провокатора».

А еще перед этим была история с так называемым «наушником». Уже назавтра после митинга общественный активист из Бобруйска Алесь Чигирь написал в livejournal:

«Среди людей, как всегда, было много похожих между собой молодых подонков, которые вначале в едином порыве выкрикивали лозунги, призывали к активным действиям, а во время разгона становились на сторону ОМОНа. Уверен, что именно это быдло и организовало выбивание стекла в Доме Правительства».

Он был не один, кто так считал.

Лихорадка поиска «провокаторов» охватила того-сего из блогеров и журналистов. В итоге, провокатором был определен так называемый «наушник» – человек, который стучал в двери Дома Правительства, а позже был сфотографирован с рукой, приложенной к уху, как будто бы у него там, или же в рукаве, был спрятан наушник от рации.


Владимир Хомиченко, «наушник»


«Провокатором» оказался Владимир Хомиченко, человек неустроенный, без крова, который на площади оказался совсем случайно. В марте 2011-го по телевидению в пропагандистском материале на вопрос о его сотрудничестве со спецслужбой он объяснился:

«Это неправда все. Стопудово. Я не из какой не из спецслужбы. У меня ухо болит. Поспал я на бетоне этим ухом, после этого вышел – ухо заболело…»

И последний, задержанный в июне 2016-го, через пять с половиной лет после Площади, «декабрист» Владимир Кондрусь, также стал жертвой бдительности журналистов из «Нашей Нивы», которые искали провокаторов. Эти искалки обошлись ему в продолжительную голодовку, резанье вен во время судебного процесса, в итоге цена – пять месяцев в СИЗО плюс пять месяцев «домашней химии». Интересно, попросили ли журналисты «Нашей Нивы» у него хотя бы прощенья после того, как он вышел из тюрьмы?

Тюрьма. Забытые люди. История: XVIII. СКАНДАЛ 20.05.2020

А в это время за толстыми стенами Володарки кипели нешуточные страсти. Вопрос передачи моих банковских данных белорусским властям в Польше и Литве обсуждался на высоком уровне. Премьер-министр Литвы Андрюс Кубилюс высказался таким образом:

«Приходится сожалеть о таком недоразумении и попросить прощения перед Беляцким и его родными».

Президент Литвы Даля Грибаускайте объяснилась перед журналистами:

«Созданная в правительстве рабочая группа должна дать оценку и обеспечить, чтобы такие события в будущем не повторились».

Парламент Литвы потребовал от МИДа и Министерства юстиции провести расследование. Спикер Сейма Литвы Ирена Дягутене заявила по этому поводу:

«Стыдно за нашу страну, что из-за небрежности, незнания, невнимательности, не знаю, что еще можно было бы перечислить, совершена непростительная ошибка… Если бы эти люди находились в моем подчинении, они бы точно не работали».

Оказалось, что Министерство юстиции Литвы передало еще информацию и о литовском счете заместителя председателя «Весны» Валентина Стефановича. Его прощупывали также тщательно, как и меня. Но «весновских» денег на его счете для возбуждения уголовного дела не хватало, и была начата административка. Суд Партизанского района 12 августа, через неделю после моего ареста, вынес определение о взыскании с Валентина неоплаченного налога и штрафа. Белорусское Министерство налогов запрашивало информацию еще по нескольким человекам из «Весны», но они ничего не получили. Очевидно, что власти таким образом хотели развалить работу нашей организации, которая резала им глаза.

В результате, через две недели после моего ареста, руководитель Департамента международного права Министерства юстиции Литвы была уволена с должности.


Не меньший скандал по этому поводу начался в Польше. МИД Польши заявил:

«Белорусские власти нашли возможность использовать систему международных процедур и договоров о финансовых трансакциях, призванную содействовать контролю над терроризмом и преступностью, для получения информации, которую они затем использовали в отношении к собственным гражданам».

Министр иностранных дел Польши написал в твитере:

«Прошу прощения от имени Речи Посполитой».

Премьер-министр Польши Дональд Туск назвал то, что произошло, «дуростью, а не некомпетентностью».

В прессе появилось открытое письмо отцов-основателей «Солидарности», в котором Лех Валенса, Владислав Фрасинюк, Збигнев Буек, Богдан Лис, Тадеуш Ядынак и Збигнев Янас заявили:

«Мы не позволим, чтобы страна восстаний и подпольного сопротивления, страна демократической оппозиции и «Солидарности», через невежество государственного органа способствовала тому, чтобы в тюрьму бросали людей, которые борются за свободу».

Они потребовали от польского премьер-министра действий по моему освобождению, подведя итог:

«Беляцкий стал узником совести польского правительства».

Оправдывался и генеральный прокурор, который заявил на пресс-конференции, что ему «по-человечески досадно за то, что произошло». В результате срочного служебного расследования из генеральной прокуратуры Польши были уволены руководитель Департамента международного сотрудничества и его заместительница.

Через неделю после ареста “Amnesty International признала меня узником совести.

В Беларуси также сразу началась компания поддержки и солидарности. По инициативе моих коллег во многих городах были заявлены пикеты с требованием моего освобождения. Начался сбор поручительств об освобождении из-под стражи. Всего более тысячи таких просьб было передано в прокуратуру.

Наиболее запомнившееся и символическое из них было ходатайство одного из авторов Всеобщей декларации прав человека Стефана Эсселя. Получить его помогли мои друзья из Международной федерации за права человека, в которой я был вице-президентом.


Правозащитники проводят акцию солидарности с Алесем Беляцким возле Володарки.

Фото Радио Свобода

Я не представлял масштабов этой общей компании за освобождение. Другие проблемы заботили меня в тюрьме.

Белорусские власти не ожидали такой негативной и острой реакции Запада. Какой-то правозащитник, которого они представили обществу как мелкого жулика, стал повседневной зубной болью, которую им доводилось терпеть.

«Совбелка» же, верный адвокат режима, с первых дней моего ареста занималась активной дискредитацией. Чего там только не писалось об этом деле:

«В стремлении лично «освоить» западные гранты Алесь Беляцкий нарушил все законы: и моральные, и юридические», «господин Беляцкий свою истинную деятельность пытался прикрыть благообразной вывеской якобы нейтральной общественной организации», и т.д., и т.п.

В это время произошло еще два значительных события. 12 августа мне предъявили обвинение за «сокрытие дохода в особо крупном размере», статья 243 часть 2 Уголовного кодекса. Неделю со дня моего ареста тянули. И где-то в моем сознании существовало далеко спрятанное ожидание, что отпустят под подписку, или же поостерегутся негативных последствий и отступят. Но – нет. Слабая надежда была легко отброшена и забыта. Стало понятно, что без суда не обойдется.

«Так, значит так», – внутренне согласился я.

В первой открытке из тюрьмы к Насте Лойке я писал по этому поводу:

«Сегодня меня из подозреваемого сделали обвиняемым. Эмоций это никаких не вызвало, так как я был к этому готов».

Так совпало, что в этот же день США ввели экономические санкции против четырех белорусских государственных химических предприятий: «Белшины», «Гродно Азота», «Гродно Химволокна» и «Нафтана». Прозвучал очередной тревожный звоночек для белорусских властей, более серьезный, чем политические санкции, которые были введены в начале 2011 года.

Произошло, казалось, невозможное. Еще несколько месяцев назад никто не верил, что Евросоюз и США включат экономические механизмы против лукашенковского режима. Но это случилось! Когда стало ясно, что дипломатические и политические пути не приводят к освобождению политических заключенных в Беларуси, мы стали везде громко говорить об экономических санкциях, как последнем средстве давления на белорусский режим.

В июне 2011 года впервые экономические санкции против нескольких приближенных бизнесменов, как их называли «кошельков» Лукашенко, и их фирм ввел Евросоюз, а вот сейчас подключились и США.  Может быть, наша настойчивость по защите политических узников после Площади-2010 и подтолкнула власти к тому, чтобы через мой арест запугать белорусских правозащитников. Но результаты ареста получились противоположными.

Тюрьма. Забытые люди. История: XVII. НАГРЕТАЯ ШКОНКА 13.05.2020

Тюрьма. Забытые люди. История: XVII. НАГРЕТАЯ ШКОНКА

Спал я на средней их трех шконок, на «пальме». Подо мной размещался генерал Павлович. Володя занимал нижние нары, поближе к окну. Вася, директор мясокомбината – нижнюю, ближе к «тормозам». Другие «пассажиры», которых то добавляли в нашу хату, то переводили куда-то, попеременно занимали другие свободные шконки. Никогда в камере при мне не было более шести заключенных. Володя рассказывал, что когда в хату закинули Змицера Дашкевича, уже был полный комплект зеков. Змицеру несколько дней пришлось спать на полу, возле стола.

Я же переехал на место Дмитрия Усса. Суд над им прошел в мае. Дмитрию, как кандидату в президенты, сроку не пожалели и дали пять с половиной лет. Лукашенко по-своему расставил своих оппонентов по выборам по рейтингу заключения: Микола Статкевич был осужден на шесть лет, Андрей Санников – на пять, Дмитрий Усс оказался в серединке.

Дмитрий Усс. Фото «Наша Нива»

Это было странно, так как никогда перед участием в президентской компании он не участвовал ни в каких оппозиционных акциях, не состоял ни в каких партиях, был довольно лояльным к властям, нигде не высовывался. Подозреваю, что и свое депутатство в минском горсовете в 1999-м году он получил с согласия властей. Или, как минимум, они его проморгали. В 2000-м году Сергей Скребец, который был тогда успешным бизнесменом, даже сумел в Палатку пробраться. А тут – на тебе.

Было два кандидата в президенты, арест которых вызвал у меня удивление. Первый – Алесь Михалевич, который хоть и вырос в демократической среде, еще из ЗБС и Колосовского лицея, но перед выборами и во время них в отношении к властям и Лукашенко занимал нейтральную, а то и лояльную позицию: сильно их не критиковал и держался от других демократических кандидатов подальше. Такая у него была тактика, которая, тем не менее, его не спасла. «Погорел» Алесь, как мне кажется, когда не выдержал и в последние дни кампании все же призвал людей, вместе с другими демократическими кандидатами, прийти сразу после окончания голосования на Октябрьскую площадь. Никто же не знал, как далее будут развиваться события. Поэтому, когда задерживали всех кандидатов-«бунтарей», сильно не разбирались, кто более лоялен, кто менее – задержали и его.

Дмитрий Усс для Лукашенко был идеальным спарринг-партнером: ни денег больших не имел, ни известности. Никто особенно и не знал, что есть такой политик. Сбор подписей за свое выдвижение он проводил вместе с другим кандидатом в президенты – Миколой Статкевичем. А вот того власти, а наверное и Лукашенко, считали самым злостным своим врагом. Это наверное и была основная причина такого приговора Дмитрию Уссу. Наука, чтобы знал с кем дружить.

Не знаю, что их, довольно разных по взглядам, по жизненному опыту, объединило в этой совместой работе. Может, как раз недостаток средств и людских ресурсов. Навряд ли Дмитрий собрал необходимые для выдвижения сто тысяч подписей. Но зарегистрировали обоих, как и всех остальных, кто стал кандидатом в президенты. Тактика Лукашенко и его политтехнологов была понятна: чем больше малоизвестных кандидатов в избирательной компании, тем более узнаваемой была личность Самого.

Во время следствия Усс был под подпиской, на его давили, заставляли оговорить Статкевича. Он, к своей чести, выстоял, наговаривать на Миколу отказался. И этого ему не простили, в результате, закатали на всю катушку.

Гэбэ не считало Усса сильно опасным, иначе не ожидал бы он суда на свободе. И пока шло обжалование приговора, не сидел бы он в СИЗО на Володарке, а не там, где сидели все другие кандидаты в президенты – в СИЗО КГБ, в «американке». Но если попал за компанию в этот ледорез, то выбраться из него без потерь было уже нереально.

Наконец, после обжалования приговора, которое окончилось ничем, поехал Дмитрий в могилевскую колонию.

Мои сокамерники отзывались о нем сдержанно, совсем не так как о Змицере Дашкевиче или об Олежке Гнедчике. Говорили, что очень переживал о своей молодой жене, которая в начале года родила сына. Но вот когда начинал говорить о политике или о выборах, тогда все – прячься, куда сможешь.

Володя хмыкал: такого, не дай Бог, выбрали бы президентом, то и Лукашенко показался бы милым человеком. А Павлович смеялся: только затронь выборы, как Усс хватался за конституцию, которая всегда была с ним, и начинал ходить по камере с брошюрой в вытянутой руке – и цитировать! Убежденно рассказывал о ее нарушении во время выборов. Каждый раз часа по два. Не остановить. Забывал о своих болезнях и болячках, а болел он серьезно, так, что на шконку с первого раза залезть не мог, и вечно лежал на нарах, мучался с позвоночником после аварии.

– Умный же человек, не дурак, а как он нас этой конституцией заманал, стонал Вася.

– Ты не таких взглядов, как Усс? – подозрительно спрашивал у меня Володя.

– А кто его знает, – смеялся я, – смотря, что ты имеешь в виду.

– Нет, не такой, – отметил, внимательно и быстро посмотрев на меня, Володя. – Таких перцев, как Дима Усс, больше не найти.

Выпускали Дмитрия Усса по амнистии, 1-го октября 2011 года, из тюремной больнички, которая была под нами. Из колонии отправили его в Минск на лечение. И слава Богу! Я был рад за него. Тюрьма все же рассчитана не на случайных людей, которые, к сожалению, попадаются здесь везде.

Я сидел первые недели заключения, постигал тюремную науку, ожидал, куда далее поведет меня судьба. В это время Наталья получила первое письмо за 8-ое августа, где я писал ей:

«Жизнь продолжается, я постепенно осваиваюсь и изучаю нехитрую науку жизни в СИЗО. Встаем рано – в 6, ложимся также рано – в 22. Удивительным образом организм быстро приспосабливается к забытому уже со времен службы в армии распорядку. Здесь все делается неспешно, но очень точно и «со вкусом». Прогулка – «со вкусом», поход в баню «со вкусом»

Водили к врачу, сделали флюорографию, «откатали» пальчики уже второй раз за эти три дня, завели медицинскую карточку. Жалоб на здоровье у меня нет…

Пока что я все воспринимаю, как что-то нереальное, посмотрим, какие ощущения появятся позже…

В эту жару было немного душно, но прошел дождь, и на выгуле воздух был свежим и чистым. Хорошо, что большие светлые дни, у меня на свет всегда хорошая реакция».

В письме за 27 августа своей коллеге я пишу:

«Я вообще-то держусь нормально, но все равно приятно получить известие со свободы. Также приятно, что столько людей поручилось за меня. Жизнь здесь не сказал бы, что очень скучная. Я много читаю, пишу письма, учу английский, ежедневно нас выводят на прогулку – так день и проходит. Здесь радуешься каким-то мелочам и больше смысла и внимания уделяешь довольно простым вещам. Меньше движений, действий и суетливых будничных метаний делают человека лучшим – некогда и нечем делать плохое и никчемное… Сильно на допросы меня не тоскают, наверное следователь не видит смысла… Вы там не печальтесь, не впадайте в транс и не кипишите. Все будет хорошо.

P.S. Читаю сейчас Булгакова, который пишет: «А скажи, дорогая мумия, была ты под судом при советской власти и, если не была, то почему?» (рассказ «Египетская мумия»)».

Тюрьма. Забытые люди. История: XVI. ОБЕД. УБОРКА ОБЕД 02.05.2020

В 12.30 начинается готовка обеда. Володя, который днями сидит на своей шконке, часами бездумно пялясь на стену напротив, здоровенный и рыхловатый телом, как куча весеннего снега, с красным, бандитским лицом, с воспаленными ярко-красными веками. Такого вечером увидишь – перекрестишься. Старший хаты, в синих трениках и с крестиком на толстой обвисшей груди, подхватывается и начинает готовить. На прогулку он почти не выходит, а когда выйдет – стоит, попыхивает сигареткой, с нас посмеивается. Уже позже я понял, что именно в это время у него происходят встречи с «кумом». На прогулке, когда мы с генералом одни, мы рады, что можно поговорить без присмотра, не таясь.

Готовка для Володи – любимое занятие. Готовит он сразу на всю «хату», на шестерых, или на пятерых, когда кого-то забирают от нас, или же – было несколько таких дней – когда на четверых. Особая гордость Володи – очиститель воды – прозрачный кувшин с фильтром, через который мы пропускаем воду для варки, чая и питья. На тумбочке рядом стоит пластмассовый электрочайник. Во время готовки Володя убирает чайник и очиститель воды и ставит на тумбочку трехлитровую пластмассовую миску-«камаз». Кипятильник отсюда как раз дотягивается до розетки.

Веселеют его маленькие глазки, довольно подрагивают отекшие пальцы-колбаски. Володя усмехается, с любовью нарезает свежую капусту, свеклу, чистит морковь, лук, бросает в «камаз» варенную говядину, которую Павлович получает каждый день на диету, подрезает помидор, добавляет туда или сухой колбаски, или сосисок, если вдруг кому передают их в «кабане»-передаче. Из «положнякового» мутного супчика выбирает варенную картошку, несколько ложек разваренной перловки. Забрасывает в суп все, что видит его глаз, подрезает туда петрушку с зеленым укропчиком и начинает варить это аппетитное варево кипятильником, закрученным в месте соединения с проводом в целлофан.


Тюремные «камаз» и «кешар»

Я подозрительно посматриваю на пластмассовый «камаз», в котором кипит наша еда, на кончики целлофанового мешочка, которым обмотан кипятильник, что болтаются в супе. Варево кипит с полчаса, оно вряд ли чистое от химических испарений со всех этих полимеров.

– А стальную кастрюлю сюда можно передать? – спрашиваю я.

– Попробуй, – смеется Володя. – Теоретически, наверное, и можно, но практически – нет. Боятся, что зэки могут кастрюлю сломать и ножей себе наделать.

– Здесь и так «резок» хватает, – удивляюсь я.

В этой камере их две: хорошо заточенные стальные полоски, они похожи на голые лезвия от небольших ножиков. Ими мы режем сало, колбасу, нарезаем на тонкие ломти хлеб, крошим овощи или же другую еду.

Если очень захотеть, глубокомысленно замечает Володя, зачем перо. Можно и кулаком убить.

Кулаки у него хоть и мягкие, опухли за время сидения, но большие по два моих.

Проходит несколько дней, и я уже забываю про пластмассовые добавки в нашем супе. Иногда «камаз» прогорает от кипятильника. Это становится видно уже после готовки, когда пластмасса остывает и сжимается. Набираешь в такой «камаз» воду, а он протекает. Тогда один берет полиэтиленовый пакет, поджигает его, второй зек держит «камаз» и подставляет прожженное место под горячий полиэтилен, который капает из горящего пакета. Тот воняет черным дымом на всю хату, так и запаивали.

Чай пьем также из пластмассовых стаканов. Из алюминиевых «зечек», которые нам выдали вначале, это тяжело. Кажется, что тонкий алюминий нагревается еще больше, чем сам чай. И взять такую кружку в руки невозможно, так как ручки нет. Поэтому пьем из них только кисель, и то, только те, кому он нравится. Вкусный запах супа перебивает на какое-то время смрад тюрьмы.

В 13.30 у нас официальное время обеда. Баландеры раздают хлеб, развозят «положняковый» суп и макароны, или бигос, приготовленный из капусты на второе, разливают кисель. Мы выбираем из розданной еды какие-то части –картошку, или немного макарон, что можно добавить в наш суп. Иногда забираем бигос, сваренный, наверное, еще из прошлогодней, прокисшей до невозможного капусты. В таком виде его есть нельзя. Для этого нужно, наверное, иметь железный желудок. Варенную квашенную капусту трижды промываем в холодной воде, затем добавляем в свой суп, вот тогда получается – более-менее.

Володя смеется:

– У нас в ход все идет. Даже из такого говна, как этот дрянной бигос, можно сделать прекрасный борщ.

Иногда на Володю находит плохое настроение. Он начинает бурчать и отказывается готовить обед. Тогда он не ест горячего, намазывает на ломоть хлеба толстый слой шпика, который ему в каждом «кабане» передает мать, заглатывает таких три-четыре бутерброда, запивает чаем и сидит на своей шконке, таращась в телевизор, или спит.

Любит он также глотать сосиски. Бывает так, что мы не успеваем их съесть, и лежат они у нас из очередной передачи три-четыре дня. Не смотря на то, что мы выкладываем их на ночь на подоконник, где не так жарко, они становятся скользкими. Я всегда с опаской их нюхаю и обязательно варю. Володя берет такую, маленькую в его толстенных пальцах, сосисочку, снимет кожуру, быстро нюхнет: «Нормальная!» И глотает, не глядя.

Когда Володя бастует, тода мы вспоминаем про общую очередь. Обычно, кто убирает, тот и готовит обед.

У каждого получается по-своему. Я принципиально не добавляю приправу «Мегги», которую так любит сыпать Павлович, не бросаю мелко нарезанное сало, что делает директор мясокомбината Вася, зато крошу побольше зелени: петрушку, укроп, перья лука – и после того, как суп уже сварился и готов, засыпаю ее и накрываю крышкой. Даю ей помлеть, настояться в вариве хотя бы пять минут. Зелень не темнеет, не проваривается, ее вкус приятно насыщает наш суп.

УБОРКА

Людей в камере немного: не так, как у других «хатах», заполненных до нельзя, так что зекам и посидеть негде. Поэтому у нас нет таких, кто за сигареты добровольно убирал бы каждый день. Убираем по очереди: и Павлович – генерал, и я – рядовой. Обычно дежурим по два дня, так как влажную уборку делаем через день, а подметаем – каждый день. Раз в неделю делается генеральная уборка: сворачиваются матрацы, поднимаются из-под нар наши сумки-«кешары» и ставятся на нары, протираются все полки, подоконник, вымывается бетонный пол, перебирается еда. Под последней нарой, ближе к двери, стоят две большие сумки. В одной – крупы, мюсли, сухое молоко из наших передач и передач тех зеков, которые сидели до нас. В другой – хозяйственное мыло, «хозяйка», брусков десять, которое выдается здесь каждому по куску раз в месяц, стиральный порошок, сода, ненужная посуда и всякая хозяйственная мелочь.

Дежурный вымывает под нарами, бетонный пол под столом, небольшое пространство от дверей-«тормозов» до стола-«общака», затем отдельной тряпкой пол возле «дольняка»-туалета. Сам «дольняк» моется гелем для чистки унитаза. Здесь, в СИЗО, объяснили мне в начале, мыть «дольняк» – это не западло, это для «мужика» – нормально. На зоне будет совсем по-другому, там, говорит Володя – ни-ни. Умри, но к дольняку не подходи.

Туалет в СИЗО

Умывальник у нас тот еще, новый, из стальной жести, как на домашней кухне. Разрешили же какому-то зеку переправить его сюда. Кран над умывальником короткий. Чтобы не разбрызгивалась вода, к нему приделан сосок из тюбика зубной пасты. Под умывальником стоят два тазика. Один для уборки камеры, во втором по очереди стираем майки, носки, трусы. В камере еще тепло и сухо, поэтому развешиваем выстиранное белье на спинках шконок, за ночь высыхает. Над умывальником – полка. На ей стоят в обрезанных пластмассовых бутылках наши зубные щетки. И еще выше – мутное зеркальце.

На дольняке у неопытных еще заключенных происходят казусы. Вот так, однажды пошел в туалет Павлович, наш генерал, закурил сигаретку, сел, а шторку не задернул и воду включить забыл. Я в это время лежу на своей «пальме», читаю книжку. Слышу, дело у генерала пошло, сидит на виду и вода не бежит. Непорядок. Спрашиваю я тогда у Павловича спокойным голосом:

– Игорь Павлович?

– Да, – отстраненно отвечает он, думая о чем-то своем.

– А что же это вы на «дольняк» пошли, шторку не задернули и воду не включили?

Павлович чуть не подпрыгивает на унитазе, задергивает шторку с рыбками, включает воду:

Вот, Алесь, кряхтит недовольно, туда-растуда, подъё…щик!

Я смеюсь, смеется и он.

От унитаза до наших шконок всего два-три метра. Мы собираем апельсиновую кожуру, сушим ее на подоконнике, и если кто идет на «дольняк», зажигает апельсиновую кожуру. Та дымит горьковатым дымом, который перебивает туалетный смрад. У нас – по-богатому. Если же нет апельсиновой кожуры, зэки, обычно, на «дольняке» дымят скрученной газетой. Дыма в хате – полно, но зато не так воняет дерьмом.

Тюрьма. Забытые люди. История: XV. «РЕЗИНОВЫЙ ТАПОК» 01.05.2020

Обычно мы называем друг друга на «ты». Как объяснил мне генерал с каким-то внутренним удовлетворением: «В тюрьме все равные». Но хлопцы, которые прошли через нашу хату, Макс, Глеб, Игорек, Андрей обращаются к нам, старшим, на «вы», погонял нам не придумывают, генерала уважительно называют Павловичем. Мое имя Алесь, у заключенных не вызывает никаких вопросов. Только Павлович при знакомстве переспросил еще раз: «Алесь?»

«Да», уверенно ответил я.

Володя, услышав мое имя, как-то хитро мотнул головой, но даже не буркнул.

Его едва заметный скепсис я пойму позже, когда прочитаю рассказ Змицера Дашкевича «Резиновый тапок», написанный им в следующем, 2012-м году, когда он сидел уже в Мозырьской колонии. Я читал его в «Народной Воле», находясь в колонии в Бобруйске, и весело смеялся, представляя главного героя рассказа как будто бы дома побывал. В этом рассказе Змицер описал и Володю, и споры с генералом во время прогулок о белорусском языке, и всю нашу хату. А вот директора завода, которого он там вспоминает, в камере я уже не застал.


Змицер Дашкевич. Фото Радио Свободы

События в рассказе проходили месяца за три до того, как в эту же хату попал и я. Володя сразу наехал на Змицера Дашкевича за белорусский язык. Как только тот зашел в камеру и сказал два слова по-белорусски, Володя стукнул его тапком по голове: говори нормально!

Змицер от неожиданности растерялся и не ответил, хотя, по правде, нужно было начинать «рамсить рамсы». Совсем не обязательно бросаться биться. И даже не нужно, иначе тогда виноватым администрация сделает тебя. Но и молчать нельзя. Выяснение позиций на словах я это еще увижу не однажды, да и сам буду “рамсить” дает не меньший эффект. За такой безосновательный поступок Володю могли бы серьезно предупредить.

Но все эти мои рассуждения – в спокойной обстановке и за ноутбуком. А там, в реальной жизненной ситуации, в текущем времени, в минуту, когда происходит что-то похожее, не всегда находишь чем и как ответить, чтобы не оконфузиться и победить.

Бывало, что и меня подлавливали «на расслабоне», или на незнании, или добродушии. Тому же Володе я сам отдал пару блоков «Винстона» бесплатно, так как не курил и не понимал еще ценность этой тюремной валюты. Тот, правда, сказал, что передаст их в другие хаты, где сидит много народу, а курить нечего. Да баландерам бросит пару пачек, чтобы лучший кусок мяса Павловичу на диету давали нам в камеру. Да контролерам впихнет по-тихому, чтобы подольше разрешали в душе помыться. Давал он сигареты и старшему по корпусу, чтобы тот запускал нас в лучший дворик и разрешал погулять там подольше. В результате, осенью ходили мы на выгул вместо законного часа – на полтора.

Володе и самому мать передавала сигареты. Он говорил, что передавал лишки молодым зекам, которых «не подогревали» со свободы. Передавал ли он их в другие хаты, или же делился с опером и контролерами взамен за лучшее отношение к себе – не знаю, но подозреваю, что могло быть и так. На сегодняшний разум, дал бы я ему три пачки «Винстона» на месяц за все про все, а не блок, в котором десять пачек, – и хватило бы.

Только в фильмах зеки проходят по тюрьме, как Иисус по воде, и ничто к ним не прилипает. Навыки тюремной жизни приходят с опытом отсидки. Со временем появляется необходимая и полезная зековская привычка «пробивать» людей. В тюрьме важно научиться быстро распознавать, кто есть кто, чтобы догадываться, или же сразу понимать, что от кого ждать, никогда не спать в шапку, всегда быть готовым ответить на оскорбление, провокацию или наезд. Это состояние постоянной настороженности и готовности к отпору выработается у меня в Бобруйской колонии.

Хотя, по большему счету, и это не важно. Важно то, за что ты попал в тюрьму. И если ты политический заключенный, то только это является приговором той системе, в которой ты живешь. А уже как ты сидишь – это, в основном, твои личные проблемы, которые касаются только тебя.

Змицер Дашкевич описывает, как Володя жаловался на других заключенных и напоил его чаем. Когда я читал, усмихался: Вован «втирался в доверие». В результате, Змицер простил его и сделал вывод:

«Володя рассуждал про язык, как про издевательство над собой. Но он ли виновен в этом? Это беда народа нашего, и он – лишь один из его представителей».

«Вообще-то правильно», – думал я, читая этот рассказ в Бобруйске. Только нужно еще учесть, что, без сомнений, опера поставили перед Володей задачу – прощупать, шатануть, а по возможности, и спровоцировать Змицера. Но тот не повелся, не поддался и даже потом пожалел своего провокатора. Святая христианская душа.

Так вот, когда я назвался Алесем и начал говорить с сокамерниками по-белорусски, ни у кого это не вызвало ни удивления, ни протеста. Никто и слова поперек не сказал. Сразу вспомнили про Змицера Дашкевича, с уважением, что был здесь такой Змицер, который всегда по-белорусски говорил. И генерал, который жаловался, что не все мог понять, так как язык у Змицера какой-то слишном ”крученный”, а вот мой он понимает прекрасно. И Володя, который сказал про Змицера: “Худой, как палка, а духом крепок”. Хорошее впечатление оставил Змицер у моих сокамерников. Мне было приятно за него и печально, что по одним тюремным тропкам водит нас судьба. И мне, как я понял с этих разговоров, после Змицера в этой камере сидеть было уже легче.

Володя в следующие месяцы еще несколько раз фыркал на белорусский язык. Говорил, что не воспринимает его. Я не спорил, пропускал эти фразы между ушей. Я просто разговаривал по-белорусски и помимо его желания приучал его. Чего метать бисер перед теми, кто не понимает его ценности? Не нравится тебе мова – так и на здоровье, держи это при себе, но говорить со мной ты все-равно будешь, а как в хате по другому? Отсюда не выскочишь по своей воле, не откроешь двери и не уйдешь, необходимо уживаться с теми, кто есть.

Обущение общей беды, в которую попадают заключенные, хочешь не хочешь, объединяет очень разных людей. В 1999, кажется, сидели мы на сутках в одной камере на Окрестина – Микола Статкевич и я, за организацию и участие в митинге. А затем к нам подсадили Глеба Самойлова – фашиста, лидера белорусского отделения РНЕ. Наверное, сделали это специально, надеясь, что мы начнем с ним ругаться, а может и биться. Но ошиблись. Самойлов все время лежал на «сцене», повернувшись к нам спиной, молчал. Мы также не обращали на него внимание, разговаривали между собой по-белорусски, как будто бы его и в камере не было. По нашей мове, думаю, он сразу понял, кто мы.

Вот нам передали передачку, а Самойлову – нет. Он сидел на «положняковой» еде. Мы перекусилы колбасой с чесноком. А потом переглянулись, и кто-то из нас протянул ему несколько долек чеснока. Он не отказался, взял. Через три дня, не дождавшись между нами разборок, его перевели в другую камеру.

В августе 2000-го Глеба Самойлова убили ножем в сердце в подъезде дома на Могилевской, где он жил. Я проходил рядом, шел на станцию метро Институт культуры, когда его выносили хоронить. Была небольшая толпа молодежи, наверное, его соратников, и не меньше тихарей, которые топтались везде по двое. Как будто бы сделал это бывший спецназовец Валерий Игнатович, который месяцем ранее перед этим выкрал и убил кинооператора Дмитрия Завадского. А за год до этого, где-то возле этого же дома, на этой же дорожке, по которой годами к метро ходил и я, так как жил недалеко, был похищен и затем убит генерал Юрий Захаренко. Команды на убийство Юрия Захаренко и Глеба Самойлова, какими бы разными они не были, скорее всего отдавались из одного кабинета.

Осенью 2011 года, через двенадцать лет, мы с Миколой Статкевичем – по разным уголовным статьям, в разных тюрьмах, но как-то так совпало, опять грели тюремные нары.

Тюрьма. Забытые люди. История: XIV. «ДЕКАБРИСТЫ» 29.04.2020

Из «декабристов» в нашей хате несколько недель сидел Олег Гнедчик. Володя от него был в восхищении:

«Два слова из него не вытянешь, только спал да ел, больше ничего не делал».

Павлович тоже удивленно покачивал головой:

«Вот у кого железная психика была, так это у Гнедчика. Ничто его не интересовало и не волновало, только жрачка».


Олег Гнедчик. Фото Радио Свобода

Олега, молодого, полноватого, я помнил на свободе. Приходил к нам вместе со своим другом Василём Парфенковым со штрафами. Оба не были похожи на интеллигентов. Но почему бы и нет. Разные люди приходят в белорусское демократическое движение. Вася, тот вообще был с Молодым Фронтом с юных лет.

Еще раз видел я его в суде над им, Андреем Санниковым, Федором Мирзояновым, Ильей Василевичем и Владимиром Еременком в апреле-мае 2011 года. Судили их почему-то одной командой, хотя во время выборов они работали в разных. Меня попросили выступить свидетелем по делу Андрея Санникова. Я согласился. Что я мог сказать нового, что могло бы повлиять на решение суда… Единственное, воспользоваться возможностью и морально поддержать заключенных.

Когда зашел в зал суда, Андрей Санников и молодые хлопцы, среди которых своим интеллигентным видом и молодостью выделялся Федор Мирзоянов, сидели в клетке, за железными прутьями. Мы обменялись взглядом с Андреем, я сочуственно кивнул ему: держись! Затем после представления и записи личных данных я начал говорить. Смотрю стенограмму своего выступления:

Следующий свидетель – правозащитник Алесь Беляцкий. Беляцкий дает показания по-белорусски. Беляцкий рассказал суду, что знает Санникова, но близких отношений с ним не имел. Говорит, что как правозащитник следил за событиями 19 декабря, проводил мониторинг, присутствовал на акции от первой до последней минуты. Свидетель сообщил, что акция 19 декабря была мирная, проводилась в знак протеста против нарушений избирательного законодательства.

«То, что я увидел 19 декабря, в том числе этап подготовки, ничем не отличалось от прежних акций, которые я видел», – говорит Беляцкий.

«Поджегов, погромов не было, они и не готовились. Никаких причин либо фактов, чтобы можно было судить, что эта акция не будет мирной, не было», – сказал Беляцкий.

«Металлических прутьев, деревянных дубинок, бутылок с зажигательной смесью – ничего такого не было. Не было и пьяных. Атмосфера не была нервной, это было мирное собрание», – сказал правозащитник.

Условий для акции на Октябрьской площади не было, так как там звучала музыка так, что не было ничего слышно, и это было сделано специально. Ситуация для проведения митинга была безнадежной, люди пришли послушать кандидатов, но услышать там что-нибудь было невозможно. Кроме этого, там был большой каток, людям не хватало места. Никаких призывов со стороны правоохранительных органов о том, что акция несанкционирована, и требований разойтись – не было.

Беляцкий говорит, что за исключением правил дорожного движения демонстранты не совершали никаких правонарушений. Работе больших торговых учреждений они не мешали – ГУМ, универсам «Центральный» работали.

«На площади Независимости настроение людей было также спокойным, никаких предметов они не имели, проявлений агрессии не было», – утверждает свидетель.

От выступающих призывов к насилию, погромам, захвату здания не было. В том числе и от Санникова. Демонстранты высказывались о готовности переговоров с властями. Выступления кандидатов в президенты носили мирный характер, к организации массовых беспорядков они отношения не имели. Акция была слабо организована. Тем более там не было никаких экстремистских групп, которые готовились бы к борьбе с милицией. Руководство милиции не шло на контакт с демонстрантами.

В стенограмме это не записано, но я помню, что окончил свое выступление тем, что назвал суд крайне несправедливым и сказал, что судят тут не преступников, а героев. Среди этих героев был и Олежка Гнедчик.

Суд над Василём Парфенковым, другом Олега Гнедчика, проходил в феврале 2011-го. Это был первый суд над «декабристами». Я также был на нем. Суд мне сильно не понравился. Как оказалось, на следствии Василь, который во время выборов был в команде Некляева, наговорил много лишнего. Рассказал все, что знал: и про структуру команды своего кандидата, и про финансирование сколько денег и от кого получал, и про то, что были задержки с выплатой обещанных им зарплат, и как они ходили с Гнедчиком, координатором компании «Говори правду» по Фрунзенскому району, «выбивать» деньги у своего начальника. Никакого отношения эта информация к предъявленным ему обвинениям не имела. Но она очень интересовала ГБ, которым важно было знать все, что касается избирательной компании Владимира Некляева. Кто же тянул его за язык! На суде он был похож на солдата, который попал в плен, и чтобы не быть расстрелянным, все рассказал врагу. После такого откровенного признания на следствии, его дело быстро пошло в суд. Оно было выгодно белорусским властям, так как показывала демократическую оппозицию в невыгодном свете. Во время суда Василь признал свою вину.



Василь Парфенков. Фото Радио Свобода


Совбелка в большом материале «За кулисами одного заговора», испеченном «по указанию главы государства» 14 января 2011 года, показывала и одного, и другого как заправских боевиков:

«Непосредственно участвовал в погромах, производил штурм административного здания – Дома Правительства, разбивал стекла, двери, наносил удары сотрудникам правоохранительных органов, призывал толпу к активным действиям».

Единственное отличие было в том, что Василь Парфенков «наносил удары» милиционерам «с использованием бытовых предметов».

Какого еще приговора можно было ожидать после этой истерической статьи? В последнем слове Василь Парфенков просил суд «не карать его сурово», но судья выписала ему четверочку. Стало понятно, что где-то в этих пределах будут осуждены и другие «декабристы».

Еще одно поразило меня на этом суде. Судья Ольга Комар когда-то оканчивала белорусский лицей имени Якуба Коласа. Тот самый легендарный лицей, в котором учились многие из белорусскоориентированной молодежи, в том числе Франак Вечерко, Глеб Лободенко, Андрей Ким. В нем когда-то преподавала моя жена. Печальные парадоксы нашей современной жизни – выпускница лицея Ольга Комар судила Василя Парфенкова, а другой выпускник лицея, Алесь Михалевич, по этому же делу в это же время протирал нары в «американке».

11 августа 2011 года Парфенкова помиловали, а в мае 2012-го опять осудили. Мой судья Сергей Бондаренко выписал ему полгода ареста за нарушение превентивного надзора, и в августе 2012-го поехал Василь в арестный дом в Барановичи.

Его же дружок, любитель поесть и поспать, Олег Гнедчик, который также на суде признал свою вину, был осужден и получил свою троечку. Олег написал помилованку и первого сентября 2011 года, как раз тогда, когдя я сидел на Володарке в его бывшей хате с его бывшими знакомыми, выскочил на свободу. Его тюремный путь окончился, а мой только начинался.

Тюрьма. Забытые люди. История: XIII. МЕДИЦИНА. ПИСЬМА 09.04.2020

МЕДИЦИНАКаждый день в одиннадцать часов делает обход камер медсестра. Приходит маленькая, миниатюрная девушка в халате, «лепилой» называть ее язык не поворачивается – встретил бы на улице, подумал бы, что школьница.

«Жалобы есть?» – спрашивает она тонким голоском. Мы по очереди подходим к «кормушке», сгибаемся крюком и в такой неудобной позе разговариваем с ней. Обычно просим аспирин, анальгин и что-нибудь для сна. Я пью аспирин по четвертинке почти каждый день, тогда не так сжимает голову, и иногда кетатифен – противоаллергические таблетки, которые сестра дает «для сна». От них хорошо спится, правда, назавтра с утра ощущается вялость и приглушенность ощущений, поэтому я ими не злоупотребляю.

А еще мы меряем давление. Павлович и я – каждый день, остальные время от времени. Каждый раз давление показывает у меня норму – 120 на 80, но мне нравится высунуть руку в «кормушку» на продол и ждать, пока медсестра не проведет эту процедуру. Хоть какое-то разнообразие. Но наиболее я ценю то, что она относится к нам совсем как к гражданским и не видит в нас преступников.

Павлович рассказывает: центральную больничку для всех заключенных в Беларуси перевели с «единички», с улицы Кальварийской, в наше СИЗО. Колонию №1 расформировали уже лет пять назад. Сейчас больные лежат на втором этаже. Он советует мне воспользоваться этой возможностью: записаться и провериться. Он уже так поступил. Генерал время от времени достает из футляра специальный шприц с микроскопической иглой и вкалывает себе в ногу инсулин. У его начальная форма сахарного диабета.

«А что мне там проверять, – думаю я, – кажется, здоровый».

Но на всякий случай записываюсь к окулисту: пишу заявление на имя начальника СИЗО с просьбой пройти проверку в связи с тем, что в камеры полусумрак и я стал видеть хуже.

Через неделю пришел контролер, забрал меня и повел на этаж ниже  – в отделение с докторскими кабинетами. Завели меня в покой к доктору-окулисту. Правый глаз еще ничего, а левый – близорукий, я им вижу хуже. Когда же смотрю двумя, нагрузка с левого глаза распределяется на правый, и зрение становится более-менее нормальное. Так было еще с пятого класса.

Меня посадили на стул напротив плаката с буквами, определили последний ряд букв, который я различал, затем вертикальной планкой со стеклышками с разным увеличением, такую я помню еще со школы, подобрали те, которые наиболее подходят. Размытые очертания букв стали необычно яркими и выразительными. В детстве я любил такое перевоплощение мира от волшебных линз. И даже был готов терпеть капли атропина, от которых так резало глаза.

«На каждый день вам очки не нужны, – сказала врач. – А для чтения я вам выпишу рецепт. Пусть ваши родственники купят их вам. Очки сюда можно передавать».

Доктор записала результаты исследования в мою личную карточку. Разговаривала со мной спокойно, наверное, с еще большим вниманием, чем в обыкновенной поликлинике. Я поблагодарил ее. Контролер, который ждал в коридоре, забрал меня и завел назад в камеру. В нашей довольно однообразной жизни, такие походы, как этот, воспринимаются как значительное событие.

Света в камере не хватает, окна почти заслонены стальными полосами, а «луна» светит тускло. На ночь остается гореть ночник, который перед отбоем Володя завешивает сделанным из газеты абажуром, чтобы приглушить свет. Контролеры пробовали несколько раз говорить: «Не положено», но мы лениво отбрехиваемся, и они отстают – все-таки камера у нас особенная.

ПИСЬМА

В 11.30 приносят письма. Две недели я не получал ничего, да и мои письма, как сказал адвокат на встрече, также придерживались, а потом – пошло. Каждый день я получаю письма и открытки от Натальи, от друзей, от знакомых и вовсе незнакомых людей. Мне самому не терпится написать про то, как я живу, что я вижу в камере и за зашитым «ресничками» окном, через которое пробиваются сантиметровые полоски света, хотя там кроме неба да старого корпуса тюрьмы, опоясанного зелеными стальными широкими полосами по периметру, чтобы не развалился, ничего не увидишь. Вот только августовские облака, которые плывут по небу.




Но я не знаю, пропускает ли цензура описание тюремного быта, поэтому пишу замысловато, аллегорически, маскируюсь. Затем прочитаю и сам смеюсь, так как понимаю, что ни Наталья, которой пишу, ни сам через какое-то время ничего из этой писанины не пойму, забуду. В конце концов отбросил эзопов язык и пишу просто про то, про хочу написать.







Письма и открытки, которые доходят до меня, штампует цензура. Да и без этих штампов я знаю, что мои письма кэгэбисты читают чуть ли не под лупой. Поэтому ничего, что могло бы быть использовано против меня или же против моих адресатов, я не пишу. Ничего – по уголовному делу или же по неоконченным «Весновским» заботам. Также нет ничего необходимого, что бы заставляло бы меня писать про это открытым текстом или искать каналы для передачи негласной информации.

После психологического шока первых дней и определенной заторможенности я быстро осознаю, что самая главная моя миссия – это просто сидеть. Так как само мое заключение вызвало там, на свободе, столько реакции, политических и человеческих волн, эмоций, переживаний, что навряд ли я могу сделать еще большее. Поэтому в письмах мне нужно передавать самое главное: что со мной все нормально, что я в порядке, в хорошем настроении и контролирую ситуацию настолько, насколько это возможно в моем положении. Этот посыл, записывая даже какую-то глупость, я мог передать и через обыкновенные подцензурные письма.

Понятно, что внутренние переживания иногда охватывали меня. Было очень жаль Наталью. Заключение неожиданно разрушило наш налаженный семейный быт, и много с какими проблемами она осталась наедине. Я часто думал про отца: как он в 82 года переживает эту тяжелую для него новость. Мне сильно желалось, чтобы «Весновцы» не растерялись, не испугались, не разбежались, чтобы продолжили нашу правозащитную работу. Никоим образом я старался не выдавать этих чувств. Наоборот, по возможности, в своих письмах я старался подбодрить жену и друзей.

Я знал, что сам факт переписки со мной, ставил людей, которые мне пишут, под подозрение. Они автоматически переходили в разряд ненадежных для этой власти. Но я понимал, что и со стороны моих знакомых, и незнакомых людей, эта переписка была более, чем обычный обмен письмами. Я понимал, что она им нужна не меньше, чем мне. Это был шаг личного гражданского мужества каждого из тех, кто мне писал, особенно в те мрачные месяцы 2011 года, когда десятки политических заключенных сидели в тюрьме. По полученным письмам я понял, что ни один человек, с кем я дружил, работал, имел различные общественные контакты, не испугался так сильно, чтобы отказаться от меня. И это придавало мне внутреннюю силу и уверенность.

В тюрьме я не единожды буду встречаться с людьми, которые с горечью будут рассказывать о том, как сослуживцы и друзья отвернулись и забыли о них после того, как они попали в заключение. Жаловались разные люди, от Васи, директора мясокомбината, до последнего деревенского забулдыги. Один из них, Фикса, почти земляк, со Жлобинского района, как-то рассказывал:

«Сколько самогонки вместе выпили! Сколько я им, дружкам своим, наливал! А когда сюда попал – сразу забыли, хоть бы передачку раз послали – нет».

Предавали не только друзья и знакомые, иногда очень близкие люди – жены, дети, родственники. Эти удары ощущаются и переносятся еще больнее в заключении, в изоляции, где человек и так чувствует себя униженным, ущемленным жизнью и судьбой. В заключении горькая чаша предательства миновала меня.

Тюрьма. Забытые люди. История: XII. ТЕЛЕВИЗОР. КНИГИ 03.04.2020

ТЕЛЕВИЗОР
Телеантенна в нашей камере берет только три канала: Беларусь 1, Беларусь 2 и «Лад». С утра, по небольшому, сделанному в Витебске телевизору показывают сериалы. Мы смотрим бесконечную латиноамериканскую «Милашку», смеемся над гротескной игрой актеров. Тем и хорош этот простенький сериальчик, что своими несложными водевильными сюжетными линиями поднимает всем настроение. Еще один сериал, который смотрим – продукт российской киноиндустрии, забившей телеэфир своими бесконечными эпопеями – «Черные волки» с Безруковым.
По «Ладу» все смотрим сериал «Маргоша» – это российская версия аргентинского комедийного сериала. Также по «Ладу» показывают неплохие сюжеты по белорусской истории. Тут я уже не разрешаю переключать канал на что-нибудь другое. Пусть все слушают, может что кому-нибудь и зайдет. Стереотипы российской истории: «мы страдали под татарским игом», «наш великий царь Петр І», «отечественная война с Наполеоном», «Великая Октябрьская революция», заложеные в головы белорусов в школе еще в советское время, с белорусской точки зрения – мифы.
Радует реклама стирального порошка «Мара». И название у порошка белорусское, и реклама идет по-белорусски. Хоть что-то свое в этом телевизионном «море» русского языка. Правда, еще Панкратова красиво и по-белорусски ведет погоду, но вскоре телеканал «Лад», как здесь говорят, сделал «йок».
На свободе почти и не смотрел многочисленный телевизионный «мусор», который забивает голову ненужной информацией. А здесь оторванность от мира, от новостей, от разнообразных контактов с людьми сильно повысила ценность телевизора. Я ловлю себя на том, что с интересом смотрю почти все, что показывают, эмоционально реагирую на телесериалы, которые на свободе и смотреть бы никогда не стал, бессознательно запоминаю рекламные ролики, которые на свободе вообще пролетали над головой. На самых банальных сериальных сюжетах вдруг на глаза наворачиваются слезы.
Телевизор, как своеобразный наркотик, отвлекает внимание от печальной действительности, камерного смрада, от полускотского существования без свободы, без свежего воздуха. Смотря и сопереживая неестественным, часто водевильным телегероям, на минуту, на полчаса или на час забываешься, где ты находишся, успокаиваешься, и твой мир кажется уже не таким безнадежным.
Время в СИЗО замедляется, становится густым и тянучим. Кажется, ты видишь, как оно льется в воздухе, неспешно тянется, как нитки паутины. Люди, которые не так давно еще, по ту сторону решетки, жили в другом ритме, ищут любое занятие, чтобы ускорить его: спят, разговаривают, читают, играют в шахматы. Телевизор здесь – лучший помощник, он незаметно съедает время.
Нужно мне будет посидеть еще с год, пройти жодинское СИЗО, бобруйскую «двойку», чтобы ощутить и поймать особый тюремный ритм, эту своеобразную тюремную нирвану.
В 1997 году первый раз попал я на сутки ареста – на три дня, и, помню, считал каждый час до свободы. А в 2012-ом, когда впереди были еще годы заключения, я уже считал время месяцами и видел зеков, у которых сроку было по двадцать лет, они считали время годами.
Спорт – едва ли не наиболее жизненная и естественная среди других программ в телеэфире. Вот за это и любят смореть его зеки, отчаянно болея за футбол, гандбол, любые соревнования, захватывающие и отвлекающие внимание больше, чем любой сериал.
Однажды наш телевизор, который Володя уже четвертый год таскает из камеры в камеру, сломался. Мы аж присели: без новостей, без любимой «Милашки» – что нам делать. Володя, что-то покумекав, через кормушку вступил в тихие переговоры с «корпусным». Назавтра наш телик забрали в ремонт, а нам выдали на подмену другой, похожий. Это был LG. Через неделю витебский «Витязь» отремонтировали, видимо, кто-то из зековской обслуги. Володя отдал за ремонт пять пачек сигарет «Winston», и он вернулся к нам. Я на практике начинаю понимать, что сигареты здесь – валюта.

КНИГИ
Павлович, генерал, каждый день сидит по несколько часов за столом, пишет жалобы, которых написал уже десятки, или же разбирает свои записи – готовится к будущему суду. Он в СИЗО уже почти год и до сих пор не смирился со своим незавидным положением. Я же – читаю, читаю и ни про суд, ни про свое дело пока что не думаю. Еще раз перечитал «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург и поставил на полку, где стоят УК и УПК – подарил хате, чтобы читали другие. Раз в неделю ходит зек с каталкой, возит книжки из местной библиотеки. Я взял у него «Избранное» Александра Куприна, давно уже хотел перечитать прочитанную еще в юности «Алесю». А также, просматривая через кормушку стопки дешевых детективов, выбрал единственную белорусскую книжку – «Христос приземлился в Городне» Владимира Короткевича. Читал я «Христоса» раза три, но тоже давно: первый раз в школе, а затем в университете.
«Алеся» Куприна – хоть он и описывает там украинское Полесье, мне близкая, так как многие черты жизни украинских полешуков общие с нашим белорусским Полесьем. Та же природа, та же архаичность людей, традиционных отношений между ними. Так было. Сейчас уже не так.
Александр Куприн. «Алеся»

В детстве я каждое лето проводил на родине моей мамы, в Наровлянском районе, где граница с Украиной проходила совсем рядом, где были одинаковые обычаи и праздники, где пели те же песни и была маса общих слов, где люди с обоих сторон границы охотно шли как в армию батьки Булак-Булаховича, так и в бригады Ковпака. Читая «Алесю», я представлял себе, какой прекрасный белорусский фильм можно было бы снять по ее сюжету. Алеся – цыганка, офицерик, с которым у нее был роман – россиянин, а фильм мог бы получиться белорусским. Только найдется ли у нас такой режиссер, который бы взялся за него и не испортил. А деньги на кино? Эх, мечты, мечты…
«Христос» Короткевича опять, как в юности, захватил рельефностью каждого эпизода, сложной сюжетной линией, которая вела героя романа к новым и новым приключениям. Но что наиболее впечатлило меня – фактически неприкрытая, написанная открытым текстом программа борьбы белорусов в условиях тоталитарного режима за свободу, которую Владимир Короткевич заложил в этот роман. Я не мог понять, как это прошло незамеченным в свое время. Достаточно поменять попов и ксендзов, которые в романе показываются как суперреакционная сила, на советы, коммунистов, а восстание в Гродно из XVI-го века перенести в XX-ый, в то время, когда, собственно, писался роман, чтобы понять, какой такой свободы добивался главный герой Юрась Братчик и против кого он поднял восстание в Гродно.


«Христос приземлился в Городне». Рисунок Владимира Короткевича


Вооруженная борьба в аллегорическом сюжете романа потерпела поражение. Да и тяжело было представить, чтобы какое-нибудь восстание в Советском Союзе с его армией, КГБ и правящей партией могло бы победить. Владимир Короткевич понимал это и видел выход в кропотливой работе по просвещению и образованию народа. Только массовая поддержка изменений, массовый отпор может дать результат в борьбе с диктатурой. Поэтому герой романа Юрась Братчик уходит из Гродно и идет сеять зерна просвещения среди простых людей. Для XVI-го столетия такое окончание истории означало полное поражение, поэтому и звучит оно слишком романтически. Но не для XX-го. И Лев Толстой в своей философии жизни пробовал доказать это, может не слишком успешно. А удалось Махатме Ганди. И, через 15 лет после написания Короткевичем «Христоса», движению «Солидарность» в Польше.
Меня удивляет, что никто из исследователей творчества Короткевича не заметил эту суперсовременную линию в романе и никто не написал об этом.

«Неужели побоялись, поосторожничали, или же не заметили, не соотнесли», – думаю я, делая выписки из романа.
Но вот он же не побоялся ТАК написать. Мне хочется рассказать про этот зашифрованный феномен белорусского сопротивления. Роман был написан в далеких 60-х годах, когда я еще и в школу не ходил, когда советская власть залила всю белорусскость метровым слоем бетона, когда из нас активно делали советский народ, кормя байками про скорое наступление эры коммунизма.
Я лежу на шконке, читаю «Христоса» и ясно понимаю, что «план Короткевича» актуален и сейчас. Не будет Беларуси, белорусского языка и белорусской школы без массовой поддержки этих идей среди людей. Иначе будет наша белорусскость не ярко гореть, а тлеть, как торф на болоте. Поэтому нам нужно продолжать то, что мы делали все последние 30 лет с еще большим упорством.
И сейчас от меня зависит немного больше, чем раньше. Будучи арестованным, оговоренным, засунутым в эту «уборную» в ожидании суда, волей-неволей я оказался участником открытой дуэли с антибелорусской системой, со всем этим поганым гэбьем, с Лукашенко, в конце концов, который ненавидит все белоруское и отдает Беларусь в российскую кабалу. Оказался в фокусе внимания и в центре испытаний. Для системы сейчас будет важно сломать меня, чтобы все знали, на чьей стороне сила. А мне важно – выстоять. В первую очередь для себя самого. Но это также важно для тех, кто сочувствует и переживает за меня, кто со свободы наблюдает за мной: как я себя веду, как держусь.

Такие мысли приходят мне в голову, когда я перечитываю новыми глазами Короткевичского «Христа, который приземлился в Городне». Я понимаю, что мой бой за Беларусь происходит сейчас на этой узкой скрипучей шконке, на «пальме», без всякого движения, с книжкой в руках.
В то время, как никогда, за мной наблюдали, меня внимательно изучали – это я уже понял позже. Но что я осознал сразу, в первые недели моего заключения – все, что мне нужно было делать в этом бою, так это набраться терпения, не паниковать и не суетиться.
Передала мне Наталья учебник английского языка Бонк, еще какую-то английскую книжечку в помощь. Каждый день по часу занимаюсь я английским языком, вспоминаю то, что успел забыть.

Учебник английского языка Натальи Бонк

Учу и вспоминаю встречу в Осло с легендарным российским диссидентом Владимиром Буковским, который рассказал, что за пять лет в тюрьме выучил английский язык и что это был несомненный плюс от его отсидок. А в 76-м «обменяли хулигана на Луиса Корвалана». Вот также и я: ищу плюсы в своем вынужденном бездействии, загружаю себя, читаю, учу английский и совсем не думаю, поменяют ли меня на кого-либо или же на что-то.


Тюрьма. Забытые люди. История: XI. ПРОВЕРКА. ЗАНЯТИЯ, ГАЗЕТЫ ПРОВЕРКА 26.03.2020

В восемь утра – проверка. К этому времени мы уже позавтракали, прибрали стол, который здесь называют “общаком”, кое-как позастилали свои нары, сидим на нижних шконках, ждем. “Общак” наш покрашен в желтый цвет, с открытыми шуфлядками под столешницей. Там – посуда, алюминиевые ложки, пластмассовые тарелки, такие же кружки, “камазы” и камазики” – добро хаты, принесенное нами или же оставленное здесь предыдущими сидельцами. Туда же – под столешницу – прячем хлеб, печенье, кофе и чай.

Иллюстративное фото

В «хате», рассказывает Володя, в прошлом году делали ремонт: выкрасили желтым цветом стены, помазали белой эмульсией потолок. Камера смотрится довольно по-новому. Во время ремонта, говорит Володя, они с Грамовичем на две недели выезжали в другую камеру. Грамович этот –бывший адвокат, задержанный, как будто бы, за передачу взятки, уже на свободе. Дело против адвоката прекратили, и Володя любит рассказывать про него.

Я также заочно знаю Грамовича. Знакомая адвокатка, с которой мы работали вместе не один год по уголовным делам политических заключенных, из той же адвокатуры, что и Грамович. Она рассказывала про его задержание, сочувствовала ему, говорила, что дело заказное и что его подставили, и была очень рада, когда он вышел на свободу, покалеченный ментами при задержании, которые жестоко и целенаправленно избивали его, но оправданный.

Я молчу, ничего не говорю про то, что хоть что-то знаю про Грамовича, так как Володя, старший камеры, как пить дать, стопроцентный камерный стукач. Сидит на Володарке уже не один год, на зону не едет. Поэтому никаких разговоров про знакомых мне людей на свободе, или здесь, на Володарке, в камере я не веду. Только слушаю да киваю головой.

Вот наконец клацнул замок, зашел старший контролер – проверка. Мы сидим, не встаем. Обычно поднимается один Володя и коротко говорит: «Шесть!» Прапорщик всматривается в свой кондуит, молча кивает головой и выходит. Проверка окончена. Вечером это действие повторяется.

ЗАНЯТИЯ, ГАЗЕТЫ

Начинается обыкновенный будний день. Зэки лежат на своих шконках, Володя, как правило, сидит. Кто-то читает книжку или газеты. Меня быстро подписали со свободы на периодику, и почти каждый день в камеру приносят «Народную Волю», «Нашу Ниву», «Белорусы и рынок», «Белгазету», «Комсомолку», «Совбелку», «Республику» (вот уже пустая газета!), «Культуру», «ЛИМ». Занятие на целый час.

Я смотрю, написано ли что-нибудь про мое дело. Мне это интересно по разным причинам. Скандал разгорается, поэтому пишут много. Протестует Евросоюз. За границей громко возмущаются мои коллеги-правозащитники. Политики в Литве и Польше обескуражены этой новостью. Никто из европейцев на политическом уровне не ожидал такой вероломности белорусских властей, как и бюрократической глупости своих чиновников.

Председатель комитета по иностранным делам Литвы Эмануэлис Зингерис:

«Выдача Литвой банковских счетов белорусских демократических активистов это позорный факт, который требует внимательного разбирательства… Литовские чиновники не старались узнать хотя бы через Google, кто такой Беляцкий, и выяснить, не является ли заказ из Минска политическим… Говоря про лукашенковскую формулировку обвинения Беляцкого, интересно узнать, какие налоги платили литовские партизаны сталинскому режиму, сидя в окопах в лесах?.. К сожалению, это экзамен, насколько западной стала страна и люди».

Руководитель литовского МИДа Аудронюс Ажубалис:

«Этот случай – предупреждение о том, какие негативные последствия может иметь формальное решение о предоставлении информации иностранным государствам, которое принималось без политической рекомендации МИД».

Заместитель министра юстиции Литвы Томас Вайткявичус:

«Мы считаем неприемлемым то, что механизм правовой помощи по договору между Литвой и Беларусью был использован в неправовых политических целях».

Кстати, через несколько дней после моего задержания, Литва вообще перестала делиться информацией, которую запрашивали белорусские власти по налоговым вопросам. Через какое-то время, когда нас выводили на прогулку и мы встретились с заключенными из других камер, мне передали горячую благодарность от бизнесменов, которые сидели по 243-й статье и дела которых остановились, так как белорусские власти не могли получить информацию о их финансовых «преступлениях» у литовцев. В скором времени многие из них были отпущены на свободу.

«Народная Воля»:

«Посол Литвы в Беларуси Эдминс Багдонас передал жене руководителя Правозащитного центра «Весна» Алеся Беляцкого Натальи Пинчук извинения Литвы в связи с недоразумением, которое привело к аресту ее мужа».

Кэтрин Эштон, руководительница внешнеполитического ведомства ЕС призвала белорусские власти срочно объяснить причины задержания Алеся Беляцкого:

«Верховный представитель вновь заявляет о своем глубоком сожалении по поводу многочисленных актов запугивания и притеснения мирных правозащитников в Беларуси».

«Алесь Беляцкий защищал других, а кто теперь защитит его?» – спрашивает «Народная Воля» и дает подборку следующих заявлений.

Валентин Стефанович, юрист, заместитель председателя «Весны»:

«Эти средства собирались не в качестве личного дохода».

Уполномоченный Федерального правительства Германии по правам человека Маркус Лёнинг от имени правительства «резко осуждает применение уголовного законодательства для того, чтобы по политическим мотивам заставить замолчать еще одного активного представителя белорусского гражданского общества. Федеральное правительство требует остановить репрессии относительно оппозиционных неправительственных организаций и их активистов и опять повторяет свое требование об освобождении всех политзаключенных в Беларуси».

Британский министр по делам Европы Дэвид Лидингтон заявил:

«Я глубоко озабочен известием об аресте известного белорусского правозащитника Алеся Беляцкого, председателя уважаемой правозащитной организации «Весна» и вице-президента Международной организации за права человека. Мы рассматриваем это как еще один возмутительный случай преследования правозащитников в Беларуси. Призываю белорусские власти обеспечить должное уважение к правам и свободам правозащитников в соответствии с международными договорами, ратифицированными Республикой Беларусь. Великобритания будет поднимать вопрос об ухудшении ситуации с правами человека в Беларуси во время переговоров с партнерами по Евросоюзу».

«Мы будем требовать немедленного освобождения нашего коллеги и доброго партнера Алеся Беляцкого, используя все соответствующие средства, которые у нас есть, – заявил генеральный секретарь Норвежского Хельсинкского комитета Бьорн Энгесланд. – Мы наблюдали за драматическими событиями в Беларуси со времени последних выборов 19 декабря… Сейчас мы видим, что арест Алеся и обыски на офисе «Весны» показывают гражданскому обществу и неправительственным организациям, что пришло их время. Международное сообщество должно немедленно отреагировать и потребовать освобождения Алеся Беляцкого, как и всех политзаключенных. Должны быть использованы все возможности для давления: от дипломатических до точечных экономических санкций».

«Задержание руководителя Правозащитного центра «Весна» Алеся Беляцкого вызывает огромную обеспокоенность и является еще одним достойным сожаления признаком самоизоляции Беларуси и ее дальнейшего отхода от европейских норм и принципов, – заявил Временный Поверенный в делах США в Беларуси Майкл Скэнлан. – В демократическом обществе неправительственные организации, такие как «Весна» (которой власти продолжают отказывать в регистрации), играют ключевую роль в значительной системе сдерживания и противовесов. Признавая эту роль, государства законодательно обеспечивают условия, необходимые для работы и процветания третьего сектора, а не стремятся маргинализировать гражданское общество через отказ в регистрации, преследования и задержания активистов».

Я привожу эти длинные цитаты, чтобы показать, насколько серьезно западные страны восприняли, казалось бы, очередной арест общественного активиста в Беларуси. И когда летом 2011 года принимались точечные экономические санкции против нескольких бизнесменов – «кошельков» Лукашенко, и в Евросоюзе не ощущалась полная уверенность, что это было необходимо сделать, то мой арест стал последней каплей, которая окончательно убедила европейских политиков, что с белорусским режимом следует говорить с позиций силы.

Представляю себе реакцию белорусского МИДа, да наверно и самого Лукашенко, на все эти заявления. Уверен, что они не ожидали такой острой критики в свою сторону. Но Лукашенко не любит отступать. Это в 1995 году Борис Ельцин заставил его отпустить арестованных Юрия Хадыко и Славу Сивчика. С того времени много воды утекло, Лукашенко заматерел.

Я воспринимал эту информацию довольно теоретически и отдаленно, как бурю, которая шумела где-то высоко над головой. Как будто бы разговор шел не обо мне, а о ком-то другом. Потому что здесь, в камере, жизнь шла своим чередом, по своим законам, а внешние споры и эмоции неслышно разбивались о толстые стены Володарки и тонули в ее мрачных коридорах.

Из демократических газет доходили скупые известия о других политических осужденных. Все суды в основном уже прошли, и политических – по несколько человек – разбросали по разным лагерям для «первоходов». Новополоцк, Витебск, Могилев, Шклов, Бобруйск, «Волчьи Норы» под Ивацевичами – везде поехали политические. Вычитал, что Пашу Северинца, осужденного еще в мае на три года «химии», наконец отправляют отбывать наказание в деревню Куплин Пружанского района. Первая «химия» у его была на севере Беларуси, сейчас поедет на юго-запад.

Из прессы я узнал, что 16 августа в суде Первомайского района в закрытом заседании было рассмотрение жалобы адвоката Дмитрия Лаевского по избранной следствием в отношении меня меры пресечения. Как и следовало ожидать, судья Сергей Бондаренко отклонил жалобу. Я еще не знал, что этот судья уже закреплен за мной кем-то сверху и, как тот тупой и безжалостный меч лукашенковского правосудия, в скором времени будет судить меня в процессе.


Тюрьма. Забытые люди. История: X. КАМЕРА №15 19.03.2020

В понедельник примерно в 11 часов в камеру заглянул контролер, достал блокнот, зачитал:

“Беляцкий, на выход, с вещами!” – и захлопнул двери.

Я вздрогнул: что за черт, еще тут не прижился, а уже – “на выход!” Я начал собираться, свернул матрас, перевязал его простыней, закинул в торбу тапки, пластмассовый “камазик” и ложку, полотенце.

«Присядь, – попросил меня «уксовец» и начал быстро проговаривать полушепотом, – сейчас тебя «катать» по хатам будут: из одной в другую перебрасывать, подпрессовывать, ломать. Упирайся, не поддавайся, в откровенные разговоры ни с кем не вступай. Если будут бить – выламывайся из хаты».

От таких перспектив мне стало тревожно, но обдумывать сказанное времени особенно не было.

Через полчаса в камеру опять заглянул контролер: «Беляцкий, готов?» Я поплелся к дверям. Почти все, кто был в камере, попрощались со мной, пожали руку, усмихнулись, подбодрили, даже те хлопцы, которые, казалось, не обращали за эти три дня на меня никакого внимания. Иранец, усмихаясь, кивнул мне на прощанье со своей верхней шконки.

Я вышел в коридор. Далеко идти не довелось. Мы прошли к выходу метров пятнадцать, минули несколько камерных дверей и остановились возле последней перед выходом на лестничную площадку. Контролер зазвинел ключами, открыл двери, и я вошел.

Новая камера была значительно меньше предыдущей: метра два с половиной шириной и метров шесть в длину, всего квадратов пятнадцать. Справа, вдоль стены, стояли двухярусные нары: три отсека, всего шесть мест. Сразу слева – туалет, завешенный ванной шторкой, разрисованной рыбками. Ближе к окну – желтый стол. Бетонный пол с вкраплениями камешек, желтые стены, белый чистый потолок. Это все, что я успел заметить в первую минуту. В камере было всего четыре человека.

Я поздоровался:

«Алесь, – подходил к каждому из них и протягивал руку, – Алесь, Алесь Алесь».

Мне отвечали, называя свои имена: «Вася, Лёша, Игорь, Володя».

Вася был невысокий, коренастый, с квадратной фигурой мужик, лет сорока пяти. Лёша – молодой хлопец с длинными волосами. Игорь – чернявый, усатый, долговязый, сгорбленный дядька с печальными глазами, где-то моих лет. Володя, который лежал на кровати возле окна – толстый, мордатый, рыжеватый, здоровенный зэк. Он, видимо, и был старшим «хаты».

– Где я могу кинуть вату? – поинтересовался я.

– Смотри, выбирай, – оскалился желтыми попорченными зубами Володя, – или над Павловичем, или надо мной.

«Лучше над Павловичем», – подумал я и забросил матрас на шконку над унылым Игорем, который сидел с опущенной головой и смотрел в одну точку.

– На место кандидата в президенты метит, – засмеялся Володя. – Тут спал Дима Ус. Знаешь такого? Вчера поехал на Могилев в колонию, на девятнадцатку.

– Знаю его, – ответил я.

А сам подумал: «Нагретое местечко, бывает же так…»

– Давай знакомиться, – продолжил Володя. – Вася у нас – директор мясокомбината, Лёха – инженер на МАЗе, Павлович – целый генерал, я – уже четыре года тут кантуюсь, считай, сторожил. А ты кто?

Его маленькие, красноватые, воспаленные глазки внимательно и хитро смотрели на меня.

– Я – правозащитник, – коротко ответил я.

– Так это про тебя «Советская Беларусь» писала? Что-то там с налогами? – поднял голову и глухим голосом спросил Павлович.

– Да, – ответил я, – про меня. Статья 243-яя, часть вторая.

– А-а-а, за политику, – прокомментировал Володя.

– Можно и так сказать, – подтвердил я. Если для кэгэбэшников и милиции правозащита – это политика, так что мне уже здесь, в камере, противиться.

Я ощутил, что «слава», которая досталась мне, благодаря совбелке и БТ, была тут полезной. Не нужно было особенно объяснять, кто ты и за что тебя арестовали. Если уже говорят по телевизору и пишут в газетах – значит не абы за что, значит ты – серьезная птица и относиться к тебе будут уважительно.

Меня не стали «катать». В этой камере, которая считалась «виповой», так как была небольшой – на шесть человек, и никогда не переполнялась зеками, и прошли мои следующие володарские сто семнадцать дней.

Постепенно, разговаривая с сокамерниками, живя с ними, обедая, за чаем и кофе, выходя на прогулку и в душ, всегда находясь рядом и вместе, я все больше узнавал их. На четыре месяца мир сжался для меня до размеров этого пятнадцатиметрового бетонного пенала, а ряд людей, который прошел перед глазами, сильно отпечатался в моей памяти. Поэтому, записывая сейчас эти строки, я как будто бы опять возвращаюсь туда, в эту нашу маленькую, тесную коморку, где и походить-то особенно не походишь, которая прослушивалась гэбэшниками, как скворечник на ветру, и которую Володя с горькой усмешкой называл «туалетом». Я даже полюблю ее во время суда, когда буду возвращаться сюда, измученный судебным процессом, как в тихую затоку, почти как домой, чтобы отдышаться и опять набраться сил для следующего дня.

Но про это я расскажу позже, а сейчас опять возвращаюсь в свои первые дни в хате №15, чтобы более подробно описать ее и рассказать о тех людях, с которыми меня столкнула моя тюремная судьба.

ПОДЪЕМ

В 5.30 тюрьма начинает жить. Я просыпаюсь от лязга окошек в камерах, так называемых «кормушек». Так их называют не зря: через них с коридора, с «продола», подается еда. Полшестого утра, дневальные – уже осужденные заключенные, которые не поехали на зону и остались досижывать срок в СИЗО, работают в обслуге, разносят хлеб и масло. С утра на каждого – по ломтю белого хлеба, по пайке «чернушки» и масло для Павловича, так как он диабетик. В дополнение к той еде, которую получаем мы все, ему дают еще сверху шайбу масла с утра и кусок вареной говядины, 150 граммов, в обед.

Кормушки открываются-закрываются, это лязганье становится громче и постепенно приближается к нам. Наконец, открывается наша: «Принимай!» –сипит в проем кормушки баландер. Дежурный нашей камеры, а дежурим мы по очереди, подхватывается, а частенько и Вася вместо его – он лежит на нижней кровати, ближе к дверям – забирает порезанный на толстые ломти хлеб, масло, мешочек с сахаром-песком, кладет на стол. Кормушка со скрипом закрывается. Тишина. Можно спать дальше.

Так и в других камерах: после раздачи завтрака еще примерно час стоит тишина. Изредка на смену заступает контролер-служака, который пройдется по «продолу», заглянет в каждую кормушку и прикрикнет: «Подъем!» Но его, доколупливого, никто сильно не слушает. Только дежурный по «хате» – это его обязанность – ответит: «Да встаем уже, встаем!»

И ватный матрас, и суконное одеяло у меня средненькие. У кого-то еще похуже, а у Володи два одеяла. Жара и духота стояли до средины августа. Кормушка была открыта круглые сутки. Иногда из «продола» в камеру сквозняком заносило добрую порцию тюремного смрада. В хате постоянно жужжал вентилятор, стоящий на высокой ноге. Только под самое утро из зашитого железными полосами окна немного повевало свежим ветерком. Мы спали не накрываясь.

«А что в 10-м году здесь было, – рассказывал Володя. – Два месяца стояла жара выше 30-ти. Каждый час обливались водой и ничего не помогало. Чуть живые были в раскаленной духоте. Днями лежали на нарах в трусах, не шевелились».

Со средины августа жара уходит, ночи становятся прохладными, мы сдаем вентилятор на склад, и в нашей хате становится почти уютно.

В семь утра наконец мы просыпаемся. По очереди все идут на «дольняк». Во время процесса все время из крана в унитаз течет вода. Нужно не забывать ее включать. Это действие – обязательное. Так же, как необходимо задергивать шторку, если ты на «дольняке», а после туалета мыть руки. Мне эта наука дается легко, так как я и так делал это на свободе. Павлович и Володя курят там же, у «дольняка», возле ночной «луны», выдыхая дым в вентиляционное окошко. Дыма от их курения в камере нет, но у меня все время из-за недостатка кислорода болит голова. Я не курю.

«Через пару месяцев привыкнешь», – смеется Володя, мне же кажется, что – никогда.

Харчи у нас общие, передачки, которые получают почти все, отдаются в «общак», оставляем себе только самое-самое. Я оставляю себе орешки, так как Павлович уничтожает их с необычайной быстротой. Поэтому каждый день я достаю из «кешара» всего по горсточке – грецких орехов, фундука, изюма, и высыпаю в миску на стол для всех, чтобы растянуть удовольствие. А с утра пьем кто кофе, кто чай. Мне передают молотый кофе, Merrild, расфасованный и купленный в Литве. Он очень вкусный.


«Жакей», намешанный в России, который продается в местной «отоварке», не идет с ним ни в какое сравнение. Любители кофе – Володя, Павлович, сразу ценят его вкус. Мы пьем кофе, остальные заваривают чай.

Дежурный по камере нарезает бутерброды, а еще Павлович часто делает это по своей воле. Еды хватает: передачки, весом до пятнадцати килограмм, разрешают раз в две недели, да еще каждую неделю у нас «отоварка». Холодильника в камере нет, поэтому все мясное на ночь засовывается в ячейки оконной решетки и кладется на подоконник, а днем перекладывается на бетонный пол.

Мы включаем телевизор и молча завтракаем. Утром все молчаливы и понуры, особенно Павлович – неразговорчив, чернее тучи. С утра, пока не расшевелимся, каждому из нас остро ощущается наша тюремная неприкаянность, оторванность от семей, от обыкновенной гражданской жизни.

«Что за дурдом, что мы здесь делаем?» – думаю я, посматривая на хмурые, а иногда и трагические лица сокамерников.

Но куда деться. Судьба свела нас насильно в этой наглухо закрытой комнатке, и мы вынуждены уживаться вместе.

Тюрьма. Забытые люди. История: IX. ДЕНЬ СТРОИТЕЛЯ 11.03.2020

В камере днем каждый занимается своими делами. Кажется, что и людей не мало, но нет суеты, никто не мешает друг другу. В такой семье «клювом не щелкают», и вскоре я ощутил это на себе. Решил почистить зубы, стал возле умывальника, чищу себе зубы, вычищаю, как вдруг услышал возглас старшего по камере:

«Давай быстрей там! Освобождай!»

Обернулся, за мной уже очередь из четырех человек стоит, ждут: кто камазик мыть собирается, кто воды набрать в бутылку. Я мгновенно смываю пасту со щетки, выполаскиваю рот и отхожу от умывальника. Халера! Когда они только успели собраться? Кажется, вот только еще никого не было. Отмечаю сам себе: следующий раз зубы нужно чистить в то время, когда люди не едят, так как тогда вода особенно нужна.

Следующий прокол сам успел заметить вовремя. Захотелось в туалет, пошел и не посмотрел, что люди за столом сидят – обедают. Только открыл туда дверку, обернулся, увидел, понял, что нельзя, быстренько закрыл и вернулся на шконку, не ждал пока предупредят. Никто ничего мне не сказал. Но позже уже, обжившись в тюрьме, я понял, насколько острый зековский глаз: все замечают, все записывают в памяти, ничего не проходит без внимания. Другая жизнь, другие привычки. Нехитрые, но разумные правила общего проживания поневоле собранных вместе очень разных людей.

Вот вызвали одного из заключенных с вещами. Он начал поспешно собираться. Шмотки, еда, посуда, все собирает и пакует в сумки. В «хате» жарко, два бруска сала держал завернутые в тряпочки прямо на голом цементном полу под батареей.

«На пересуд приезжал, – объясняют мне, – тоже строитель, мастер, скостили два года, сейчас опять на зону».

Для меня это все еще – темный лес. Какой пересуд, какая зона.

Меня постепенно знакомят с жителями камеры. Вот этот молодой, интеллигентного вида дядечка, похожий скорее на кандидата наук из академии, который постоянно лежит с книжкой в руках – владелец крупной строительной фирмы, целый долларовый миллионер.

Вот там – в углу, раздетый по пояс, загорелый, с накаченной мускулистой фигурой, поджав ноги в позе йоги, сидит, похожий на Будду, еще один руководитель известной в Минске фирмы, которая занималась строительством и туризмом. На стене возле него приклеены православные иконки. Реклама его фирмы не сходила с городских постеров, припоминаю я, а с его братом – редактором и издателем, я знаком лично, но лучше сейчас об этом промолчать. Оба отсидели уже по несколько лет в колонии, писали жалобы и дописались – приехали на пересуд.

Вот там – молодой, жизнерадостный, рыжий, коренастый хлопец, тоже строитель. У него небольшая фирма в Воложине. Когда услышал, какая у меня статья, радостно засмеялся, у его такое же обвинение:

«Или химия до пяти, или от трех до семи лет колонии, с конфискацией или без», уточнил он широкие рамки нашей уголовной статьи.

Когда мы ходили на прогулку, это он остался в хате и качал пресс: привязав ноги к верхним нарам, свесившись, поднимал туловище вверх.

На верхней шконке напротив сидит смуглый, полный, лет тридцати человек. По-русски говорит с сильным акцентом.

«Доктор, – объясняют мне, – иранец, уже девять месяцев в СИЗО, посадили за взятку».

Он вообще со шконки не слазит, сидит с книжкой в руках, учит немецкий язык.

– Ты английский знаешь? – спрашиваю я у него.

– Знаю, – отвечает.

– А зачем тебе немецкий?

– Выйду отсюда, заберу семью и уеду в Германию, – отвечает он.

Двое молодых хлопцев – один рыжий, лет двадцати пяти, второй совсем еще молодой, может немного больше за двадцать – голые по пояс, в трениках, ходят по камере наискось, туда-сюда, один навстречу другому, весело гомонят, смеются.

«Компьютерщики, – объясняют мне, – умнющие, собаки, хакеры».

Вечером в белорусских новостях сказали о моем задержание и озвучили статью, по которой я был арестован. Как только я услышал по телевизору свою фамилию, громко попросил: «Тише!» И вся камера притихла. Смысл был такой: задержан некто Б…, выдающий себя за правозащитника, на самом деле злостный неплательщик налогов. Включился механизм компрометации. Мне было важно услышать официальную версию ареста, чтобы знать, как вести себя дальше, так как, скорее всего, за нее и будет держаться следствие. Очевидно, что на телевидении зачитали согласованный с “конторой” текст.

Что-то похожее мы уже проходили. В 2007 году по БТ прошел сюжет, где показали окна нашего офиса и сообщили, что в этой квартире находится незарегистрированный Правозащитный центр «Весна», который своим существованием нарушает уголовный кодекс. Журналист риторически спрашивал: куда же смотрят наши правоохранительные органы? Но тогда власти побоялись атаковать «Весну». Сейчас же, под шумок массовых задержаний, арестов, судов над “декабристами”, это показалось им проще.

Назавтра с утра, в воскресенье, в камере было немного возбужденное, веселое настроение. Заключенные собирались группами, перекусывали. И еды было больше на столе, и чайная заварка щедрее насыпалась в банку – заваривали «купчик».


«Сегодня – День строителя»,
– объяснили мне.

Странно мне это было слышать. Сидят люди за эту свою клятую профессию, кажется, должны были бы возненавидеть ее и проклясть тот день, когда решили стать на дорогу, которая довела их до тюрьмы, но – нет, беды бедами, а человек все-равно вспоминает то лучшее, что было у него в жизни и работе.

Днем я увидел, как Гена пишет письмо, и мне захотелось написать что-нибудь, подать весть на волю. Попросил я у него лист бумаги из школьной тетради, ручку, конверт, пообещал, смеясь, что в Ракове отдам когда-нибудь, и сел сам писать. Написал что-то невыразительное и непонятное, единственное, что помню: «У меня все в порядке». Да это и не важно, какие там были слова. Важно было послать сигнал, что я жив-здоров и не потерял голову. Я вспомнил позабытое уже умение писания писем. Когда я последний раз писал их – уже и не помню, все мейлы, эсэмэски, звонки. И ручку держать в руке почти разучился. А письмо из тюрьмы – оно же в десять раз весомее за любое другое. И я это сразу ощутил. Писание писем в тюрьме – это миссия. Есть в этих письмах какая-то особенная энергия. Это как письмо ниоткуда, от человека, который, как будто бы и есть, и которого вроде бы и нет. Сейчас я стал таким человеком.

«Неужели я буду жить в этом кагале, – думал я, ложась спать, – где сходить в туалет – забота, поесть – проблема, походить – задача, где ни одной минуты ты не можешь побыть наедине? А куда же деться, буду. Мне нужно время, чтобы свыкнуться, понять, как и что тут делается, нужно быстро освоить все самое необходимое: как слазить со шконки и не наступить на лежащего ниже соседа, как доставать и прятать резку, чтобы ее не заметил контролер, как выключать свет в туалете этим плохим выключателем, как сохранять еду, чтобы не портилась, и еще, и еще».

Я засыпал, и мысли пестрой лентой бежали в моей голове. Человек – существо гибкое, это я усвоил уже давно, еще в армии. Человек привыкает много к чему, приспосабливается к любым условиям. Приспособлюсь к этому балагану и я. Единственное, с чем человек не смирится никогда – так это с неволей. Вот и я, точно, никогда с ней не свыкнусь.

Страницы: 1 2 3 4 5 След.
Читать другие новости

Алесь Бяляцкі

Внимание! Материалы в разделе «Блоги» отражают исключительно точку зрения автора. Точка зрения редакции «Белорусского партизана» может не совпадать с точкой зрения автора. Редакция не модерирует и следовательно, не несет ответственности за достоверность и толкование приведенной информации и выполняет исключительно роль носителя.