АКТУАЛЬНЫЕ ТЕМЫ: Протесты Конституционная реформа Павел Шеремет Эпидемия Белгазпромбанк Беларусь-Россия

История: XXIX. ВАСЯ | Тюрьма. Забытые люди. 05.08.2020


Когда заходишь в нашу камеру, справа на нижней «шконке» сидит или лежит невысокий, сильно сбитый, лысоватый мужичок лет сорока пяти.

«Вася», – назвал он себя при знакомстве.

У Васи мясистые щеки, рыжие брови, нос картошкой, заросшая шерстью грудь, сильные короткие руки и ноги. Заехал в «хату» он на месяц раньше, чем я, и румянец еще не сошел с его лица, хоть, жаловался он, похудел на десять килограмм.

На свободе Вася работал директором минского мясокомбината, который на улице Казинца. На Володарку попал за взятку. Когда он начинал говорить за свою «делюгу», краснота заливала его лицо и лысину, ему становилось чуть ли не физически больно. Клял он себя, наверное, последними словами за эти четыре тысячи долларов, которые взял, но назад уже не открутишь. Стал Вася жертвой разборок кланов, которые управляют Минском, состоящих из таких, как и он, сильных, вертких деревенских хлопцев, которые приехали в Минск с целью встать на ноги, сделать свою жизнь, сбились в группы и делили сферы влияния. До стрельбы дело не доходило, но подставляли они конкурентов с удовольствием. Белорусская специфика. И его дружки из администраций Октябрьского района и города ничего не могли сделать, хотя он вначале и надеялся на то, что его вытащат. Но в стае волков подстреленного волка бросают, а стая бежит дальше. Тяжело это ему было ощущать на собственной шкуре.

Вася начал работать рано, сразу после техникума, тогда же и женился, был работящим и цепким, заочно выучился и, шаг за шагом, добрался аж до должности директора мясокомбината. Хоть просто так это ему не далось. От нервного напряжения ночами не спал, пил, сидел на снотворном, на антидепрессантах. С женой, как рассказывал, уже почти не жил. Только на выходные приезжал домой – в дом, построенный под Минском. Дети вместе с ними уже не жили. У Васи была другая любовь: она работала инженером на мясокомбинате и была моложе его лет на пятнадцать. Буквально перед тюрьмой он узнал, что она забеременела, хотел добиться, чтобы сделала аборт, но не успел – посадили. Как также не успел вставить себе зубы. Только выняли ему осколки испорченных зубов, вкрутили семь штырей, которые должны были за три месца прижиться в челюсти, как – раз, и на Володарке.

Тюрьма вырвала Васю из привычного жизненного бега, где он тащился как конь по кругу – с замыленным взглядом и приглушенными внутренними чувствами. А здесь, в СИЗО, такие простые и важные понятия, как любовь, дружба, человеческие отношения вновь приобрели для него свежесть, как будто бы его глаза промыли чистым дождем. И Вася очеловечился.

Характер у Васи был спокойный, но внутри бушевали нешуточные страсти. Когда его посадили, первая жена, с которой он не разводился, и вторая беременная любовница начали наперебой передавать ему передачки. Он не мог определиться, с кем из них оставаться, и поэтому сильно переживал, почти до слез.

Мы с женой начинали когда-то свою самостоятельную жизнь в том районе, на Птичнике, напротив мясокомбината. Я только устроился на работу в музей истории белорусской литературы и ждал в Минске жену и сына. Она работала тогда учитильницей в Калинковичском районе, а рожала в Светлогорске, жила у моих родителей. Мы сняли однокомнатную квартиру в хрущовке у одинокого туберкулезника. Квартирка была на пятом этаже, маленькая и теплая. Когда ветер дул от мясокомбината в нашу сторону, несло тухлятиной. Идя на остановку троллейбуса, я каждый раз видел очередь из грузовиков возле ворот мясокомбината и коров, которые стояли в кузовах и печально мычали. Сейчас, объяснял Вася, тухлятиной уже не воняло. Прогресс.



Я подумал, что здесь, в СИЗО, мы сейчас были похожи на обреченных на экзекуцию коров. Током нас убивать не будут, но хорошо помучают.

– А как ваша варенная колбаса, – расспрашивали мы у Васи, – из целлюлозы?

– Все по ГОСТу, – горячился Вася, – настоящее мясо идет на колбасу. Приезжали к нам из других мясокомбинатов, из России, Армении, смотрели и удивлялись. У них уже давно таких норм нет, много добавок. У нас – качественный продукт. А вот зарплаты – мою и их директоров, и близко не сравнить.

– Верю, – отвечал Володя, большой любитель сосисок.

Были у Васи свои мысли о Лукашенке, но он молчал, не влазил в наши споры с Павловичем. Негласная договоренность между ним и властью для него еще была в силе. Лука немного делился с такими, как Вася, директорами и начальниками хмельным ощущением безграничной власти, давал возможность, безусловно, постоянно подкрадывать, а они взамен молча поддерживали его. Только однажды Вася проговорился, когда разговор зашел про выборы. За мясокомбинатом, как и за другими предприятиями в Минске, было закреплено несколько избирательных участков. Комиссии на них состояли из работников комбината. За результат выборов на этих участках отвечали Вася и его заместитель по идеологии.

– Как там голоса считались – лучше, Алесь, и не спрашивай. Что нам сказали из районной администрации, то мы и сделали, – кратко рассказал он.

– Вот он тебе и отплатил, – подытожил я.

Я не раз уже сталкивался с тем, когда ценой жестоких отношений к демократическим активистам, к оппозиции, милиционеры, судьи, председатели избирательных комиссий и другая провластная шушера покупали себе индульгенции со стороны Луки и его ближайшего окружения для своих махинаций. На всех них ГУБОПиК и спецслужбы собирали компромат: на кого-то смотрели сквозь пальцы, а кого-то прижимали. Это уже как кому карта ляжет, как хозяин прикажет. Их мне не жаль ни капли.

После рассказов о запутанных отношениях с женой и любовницей, чтобы совсем не отчаяться, Вася начинал заниматься спортом. В нашей небольшой камере это было непросто. Он качал пресс, двигаясь как маятник, вверх-вниз, отжимался, приседал. Наконец, раскрасневшийся, вспотевший, с удовлетворением осматривал свой торс, на котором из-под жира начинали просматриваться мускулы.

Вася зря язык не распускал, все же надеялся, что приятели помогут ему выбраться отсюда. Хотя и понимал, что его карьере пришел конец. Говорил: «Все, побыл директором. Выйду – устроюсь на заправку, и платят неплохо и ответственности никакой, только за самого себя».

– Выйдем на свободу, – мечтал Василий, обращаясь к Павловичу и ко мне, – встретимся, баню вытопим, выпьем, перекусим колбаской настоящей, побеседуем не спеша.

Мы сладко прижмуривались. Такая картина нашего будущего нравилась нам. Никто из нас еще не знал ни того, какие у кого будут сроки и какие испытания ждут впереди; ни того жизненного закона, который обычно срабатывает у сидельцев на свободе – стараться не встречаться с сокамерниками. Человеческая натура старается инстинктивно забыть и вычеркнуть из сознания все то, что было связано с тюрьмой, этим периодом жизни, который навсегда остается страшной травмой для каждого заключенного.

В начале октября «тормоза» в нашу «хату» неожиданно открылись, и коридорный вызвал Васю с вещами. Тот собрался, взволнованный и подавленный неведомыми изменениями, и его перебросили в другую камеру. Так я и не узнал, чем окончился арест Васи и как прошел его суд.

P. S. Сейчас, листая страницы в интернете, никакой информации про суд над Васей я не нашел. Пишут только, что и следующий директор мясокомбината Владимир Лозовский, через два года после нашего совместного бытия с Васей на Володарке, был арестован и осужден за взятку на четыре с половиной года. Как будто бы строительная фирма дала ему на руки четыре тысячи долларов за полученный контракт. На суде он утверждал, что его подставили сотрудники Октябрьского ОБЭПа. Его дело очень напомнило мне то, о чем нам рассказывал Вася. Не могу понять: или же Вася с самого начала был подставным казачком и хорошо играл свою роль, или же на самом деле, два директора, один за другим, были арестованы примерно за то же. Тогда, получается, несчастливая эта должность – директор мясокомбината.



История: XXVIII. ПЕРВЫЕ ТЕКСТЫ | Тюрьма. Забытые люди. 31.07.2020

Стоит сухая осень. И сентябрь, и октябрь – солнечные и теплые. В камере светло лишь от лампочки, дневной свет чуть пробивается через «реснички», которыми густо зашито окно. Мало, что нас прячут за решеткой, так еще эти несъемные железные жалюзи. На прогулке начинаешь жадно всматриваться в небо, которое кажется вымытым и вытертым насухо. Легкие облака кажутся разорванной на пряди сахарной ватой. Любые естественные цвета вызываю умиление. Вот по тропе над прогулочными двориками, где обычно ходит контролер, прошла кошка. И нам радость! Вот кто-то воткнул в «шубу» на стене дворика вырезанную из бумаги и искусно сложенную розу. Красное на сером, мы ходим – любуемся.

На свободе осталось одно неоконченное мной дело, которое волновало меня в СИЗО. В мае 2011 года мы с Едрусем Акулиным, поэтом, моим другом со студенческих времен, съездили в Горошков, под Речицу, на родину нашего друга молодости, поэта Анатоля Сыса, к сожалению, рано ушедшего из жизни, и привезли оттуда часть стихотворного архива: десятки ненапечатаных и неизвестных стихотворений, написанных им, в основном, в студенческие года. Летом, мотаясь по правозащитным встречам и конференциям, по вечерам я набирал их на ноотбуке. Когда просмотрел все набранные стихи, стало понятно, что нужно готовить к изданию сборник, а сначала – подборку в журнал «Дзеяслоў». Я выбрал несколько стихотворений и послал по имэйлу Едрусю, чтобы тот посмотрел. Едрусь подборку одобрил.



Это были свежие юношеские стихи, которые мы когда-то слышали из уст Анатоля. Он читал их нам в студен ском общежитии и на поэтических вечерах в университете, а затем они были им припрятаны на время. Двадцатилетним юношей он смотрел вокруг удивленными глазами, и мир ему казался нетронутым и чистым, и жизнь только начиналась, и самое лучшее, казалось, было еще впереди. Все эти эмоции прочитывались в его стихах.

Радость от этих воскресших из небытия, казалось, навсегда уже утраченных и забытых строк была еще острее от того, что, живя в Минске, Анатоль не один раз жестко объявлял:

-Я свои юношеские стихи сжег!

-Сжег, так сжег», – думал я тогда.

В конце восьмидесятых он писал новые стихи, такие, что аж дух захватывало. Но, слава Богу, ранние стихи Анатоля Сыса сохранились.

С Володарки я написал Едрусю письмо с просьбой прислать мне отобранную ранее подборку стихов Анатоля Сыса. Стихи быстро пришли ко мне в конверте. И я написал первый в тюрьме литературный текст, не зная еще, что писание станем для меня отдушиной на все тюремные дни и месяцы. Все время, пока я сидел в тюрьме, я отписывался как сумасшедший, за предыдущие годы, видя в этом и свой гражданский долг, и возможность занять себя чем-то полезным. Я получал удовлетворение от самого процесса писания и также посылал постоянный сигнал на свободу: со мной все нормально, меня не сломили.

Часто, описывая других людей, я говорил о себе. В почти ежедневных записях я видел возможность личного противостояния тюремной системе. В писании было мое наибольшее счастье в тюрьме и наисерьезнейшее отличие от политических заключенных советских времен, которые были лишены такой возможности. Что еще подстегивало каждый раз, так это понимание, что возможность писать, переписываться, могла исчезнуть в одно мгновенье. Штрафной изолятор, карцер, тюремная цензура, постоянные шмоны могли остановить мое писательство или же сделать его бессмысленным. В следующие после тюрьмы семь лет выйдет несколько книжек с моими тюремными текстами: «Освященные Беларусью», «Ртутное серебро жизни», «Холодное крыло Родины», «Бой с собой», «Письма солидарности», «Тюремные тетради». Сидя на Володарке, я про это еще не знал. В небольшой, тесной камере мне просто хотелось, чтобы стихи Анатоля Сыса, кроме нас с Едрусем, прочитали еще и другие. Поэтому ручкой, которой почти не пользовался уже несколько лет, написались следующие строки:

«Есть горькая ирония в том, что писать про неизвестные стихотворения Анатоля Сыса – моего друга и гениального белорусского поэта конца ХХ столетия, который в своей жизни наиболее ценил свободу, приходится, сидя в камере. Железные двери и оконные решетки, густо закрытые железными горизонтальными полосами, которые здесь ласково называют «ресничками», за ими в щели просматривается распиленное бездонное сентябрьское небо и белые ватные облака. Сколько раз уже, стоя возле окна и всматриваясь в заманчивую синеву неба, я повторял сам себе: “Вось воблака! Сяду і ў сьвет палячу!” Если не телом, то мыслями и душой».

8 сентября 2011 г.

А вот строки из этих стихов Анатоля Сыса, написанных им в двадцать с небольшим лет:


Я ішоў вакол мора,
Як пастух вакол свайго статку.

Як алень вакол свайго лесу,

Я ішоў вакол мора.Наўрад ці помніць яно адзінокага

пілігрыма.

Ці вось гэтыя, прысьвечаныя паэтам сваёй маці:

О, якія вочы

два блакітныя сэрцы

дзьве блакітныя птушкі

калі ручнікі чырвоным

на покуце вышываеш –

жывая Божая Маці.


Стихи Анатоля с моим предисловием выйдут в октябрьском номере журнала «Дзеяслоў» за 2011 год, сборник его юношеских стихотворений «Берега моей юности» – через пять лет. Выйдя из тюрьмы, я опять буду по новой набирать стихи Анатоля на компьютере, так как дотюремный ноутбук с его набранными строками будет конфискован по решению суда.

В этом же номере «Дзеяслова» будут напечатаны тюремные стихи еще одного нашего великого поэта и современника – Владимира Некляева, который в конце 2010 года, после президентских «выборов», прошел через СИЗО КГБ:

Праз краты, праз калючыя драты,

Апоўначы ўсьміхнулася мне ты…

Вот так, в ХХI столетии из тюрьмы стихами говорила белорусская литература.

История: XXVII. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ. БАНЯ | Тюрьма. Забытые люди. 23.07.2020

25 сентября – мой день рождения. Заканчивается второй месяц заключения.

Косынкина меня не дергает, но от Дмитрия я знаю, что на допросы потащили моих коллег-«весновцев» в Минске, Могилеве, Гродно, и что никто никаких показаний по существу не дает. Все ссылаются на 27-ю статью Конституции, и на этом допросы оканчиваются.

В камере все идет своим ходом. Подъем, завтрак, газеты, письма, много открыток, в которых меня поздравляют с днем рождения знакомые и незнакомые люди, прогулка, обед, «тихий час». Сокамерники также поздравляют меня. Володя заваривает «купчик» – крепкий чай, но еще не «чифирь». Мы сидим на нижних шконках, пьем «купец» с одной кружки, которую передаем по кругу, закусываем дешевыми леденцами. Так и день проходит.

«49 лет, – думаю я, – это немало».

Казалось, что ничего слишком необычного в жизни уже не будет. Но, где там! Сижу в трениках и в майке, все мое добро – в одной сумке. А что ждет впереди – еще не знаю. Как говорит Володя: попал сюда – много потерял, но стал свободным человеком. И ничего личного у тебя нет. Даже дерьмо твое до того момента, пока летит в унитаз. А упало – и уже не твое. Прислушиваюсь к своему внутреннему «Я» – жалею ли о потерянном устоявшемся ритме жизни, и не слышу никакого сожаления. Наоборот – внутренний покой и равновесие вернулись ко мне.

За неполных два месяца я уже сжился с СИЗО, втянулся в монотонную колею тюремной жизни, и мне здесь еще совсем не надоело. Мне интересны люди, которые окружают меня, интересны внутренние изменения, которые происходят во мне. Я ощущаю, как что-то одно замирает во мне, забываются ненужные знания, исчезают лишние привычки. Из головы ветром выдуло все ненужные здесь номера телефонов, кроме телефона жены, все пароли, которыми были зашифрованы флэшки и компьютеры, зато появилось время на неторопливые раздумья, время на мечты. Как давно я не мечтал! Наверное еще с юношеских студенческих времен.


В половину седьмого мы ужинаем, в восемь – вечерняя проверка, затем до десяти смотрим кино и укладываемся спать после отбоя, и в это время слышим, как на улице, за стеной, звучит какой-то треск и хлопки. Где-то невдалеке от Володарки – ресторан, вечером до нас часто доносятся отзвуки громких веселых разговоров, смех. Наверное, и сейчас кто-то запустил возле ресторана салют. Через несколько дней адвокат Дмитрий шепотом расскажет, как в разных городах Беларуси на этот день «весновцы» заказали пикеты солидарности, которые нигде так и не разрешили. А в Минске возле Володарки собрались мои друзья-правозащитники, запустили воздушные бело-красно-белые шарики, а потом устроили салют: стреляли петарды и ракеты. Этот треск мы и услышали, когда ложились спать 25-го сентября.

Акция в день рождения Алеся Беляцкого возле Минской "Володарки". Фото Радио Свобода


Некоторые поздравления Алеся Беляцкого с днем рождения 25 сентября 2011 г.

Заместитель председателя Правозащитного центра «Весна» Валентин Стефанович:

«Алесь, поздравляю тебя с днем рождения, и самое главное, чтобы ты не терял веры, оптимизма, и чтобы мы скорее увиделись».

Жана Литвина и Белорусская ассоциация журналистов:

«Дорогой Алесь! Поздравляем с Днем рождения! Главное сейчас – сберечь себя физически и морально, не потерять присутствия духа, чувство юмора, веры в лучшее. И помнить, что жизнь более долгая, чем испытания.


Держитесь! Ваши БАЖовцы».

Олег Гулак, Председатель Белорусского Хельсинкского комитета:

«Дорогой друг!

Жалко, что ты не можешь отпраздновать свой День рождения в тесной компании друзей. Ты сейчас за решеткой, и это большая боль для всех нас. Но, я надеюсь, ты ощущаешь поддержку множества людей, которым ты и твои соратники из «Весны» помогали в непростые для них времена.

Ты намного сильнее тех, кто тебя преследует, и моральный перевес на твоей стороне. Верю, что это дает тебе силы достойно держаться в такой непростой ситуации».

Борис Звозсков, правозащитник:

«Поздравления Алесю Беляцкому я хотел бы передать телеграфным стилем в той манере, которая привычная для меня, и, кроме этого, заставляет людей думать: ПЗДР ЗДР БЗ БШ БЛ БУ. БЗ».

Председатель Польского Хельсинкского фонда Данута Пшивара:

«Алесь, желаю тебе свободы, чтобы ты скорее вышел из тюрьмы. Свободы твоей стране, чтобы всем в Беларуси жилось свободно!»

Журналист и поэт Сергей Сыс:

«Сегодня первый раз за 33 года нашей дружбы приходится поздравлять своего друга и соратника Алеся Беляцкого не воочию, а виртуально, поскольку он сейчас под арестом. Я прочитаю стихотворение, которое написал специально, чтобы поздравить Алеся:

Сапраўднаму віну, гады не перашкода,

Мацнее дух яго і не псуюць гады.

З табою і Радзіма, і Праўда, і Свабода,

І мы з табой, Алесю, поплеч назаўжды!»

В камере у нас появляются и исчезают новые люди. В сентябре перебросили из другой «хаты» в нашу Игорька Пожарицкого, молодого, интеллигентного, лет тридцати с небольшим хлопца, тихого, чернявого, в очках. Игорек сидел уже несколько месяцев за финансовые махинации с фирмами-однодневками, помогал другим фирмам не платить налоги. Финансовая схема у него была построена хитро, много про нее он не рассказывал, крутилась она года два, пока не привела его сюда. Никакого расчарования не было слышно в скупых комментариях Игорька. Единственное, тихо переживал он и недоумевал, где мог допустить ошибку. Впереди его ждал суд, а он все раздумывал и рассчитывал, только губы бесшумно шевелились, как бы усовершенствовать придуманную им цепочку денежных переводов, как сделать ее более надежной и неуловимой, чтобы не попасться в следующий раз.

Где-то через неделю после того, как мы прывыкли к нему, сказал он мне задумчиво и тихо, при Павловиче и Васе:

– Алесь, я бы на твоем месте написал прошение о помиловании. И вышел бы на свободу.

– Ага, еще чего, – ответил я.

Через несколько дней история повторилась. Говоря о чем-то, Игорек опять перескочил на мое дело и вновь удивился, почему я не пишу помилованку. Это же так просто – написал за пять минут – и вышел. Я никак не отреагировал, как будто бы речь шла не про меня. Пауза затянулась, и разговор окончился ничем. А назавтра Игорька забрали от нас в другую камеру. Никто из сидельцев не комментировал его слова и не вспоминал про Игорька в наших беседах. Как будто бы его здесь никогда и не было. Таким был первый сигнал властей о том, что свобода светит мне только через признание вины и покаяние.

По четвергам мы ходим в душ. Когда меня перевели в 15-ю камеру, Володя кривился: «В душ, обычно, через сигареты ходили дважды, а то и трижды в неделю, а как только появился Алесь – все, лафа закончилась. Остался только положняковый четверг, а про остальные дни – ни гу-гу. Дежурный по этажу аж руками замахал: «Запрет!»

«И не за такое терпели, – философски отметил Володя, – и это переживем».

Четверг. Дежурный проводит нас в другую сторону «продола». Мы проходим возле всех «хат» на нашем этаже.

«Вот эти, – показывает мне Павлович, – две виповые камеры».

Там сидят бизнесмены, из которых государство вытрясает не тысячи, а миллионы в валюте. В этих «хатах», рассказывают мне, деревянные полы, нет «ресничек» на окнах и стоят холодильники. Никакой зависти не ощущаю, но цокаю языком: «Ого! Сидят же люди!»

Нас сводят по другой лестнице на первый этаж. Мы проходим возле двух камер с каждой стороны «продола». «Кормушки» у них открыты. Через «кормушку» видно, что зеков в них набито, как селедок в бочке: дышать нечем, все сидят голые по пояс. Из «кормушек» тянет горячим воздухом с крепким запахом пота. Хлопцы оттуда с интересом всматриваются в нас, для них хоть какое-то развлечение.

«Вот это ад», – думаю я.

«Это камеры для второходок и рецидивистов», – говорит Володя.

Наконец открывают двери душевой, и мы входим в предбанник, где раздеваемся, затем идем в полутемную душевую. Плиточный пол, ржавые трубы, слабый свет от лампочек. На некоторых трубках нет душевых насадок, и вода льется ручьем. Нас немного, максимум шестеро, и мы выбираем себе более-менее исправные души. Горячая вода дает просто физическое наслаждение. Нигде я не мылся с большим удовольствием, чем в тюремных душевых.

Мы стираем трусы и носки. Павлович сначала моется в майке, намыливает ее на себе и смывает мыло под душем. Мыло у него выскальзывает и падает на пол. Володя смеется:

– Лет десять назад хрен бы ты его поднял. А сейчас – можно.

– Куда катится мир, – кряхтит Павлович, поднимая мыло.

– Потри спинку, – просит он меня.

– Иди ты полем! – отвечаю ему.

Мы все весело смеемся. Через полчаса приходит контролер-банщик. Он выгоняет нас из душевой. В предбаннике мы меняем захваченные с собой простыни, наволочки и полотенца на чистые, которые лежат, сложенные в стопки, и возвращаемся с чистым телом и даже, кажется, вымытой душой.

Иногда по дороге из душа нас заводят в небольшой загон, отгороженный от «продола» на всю стену решеткой, и мы стоим там, ждем пятнадцать-двадцать минут. На «продоле» сквозняк. Нам не терпится вернутся в свою нору.

«Наверное прослушку в камере меняют», – тихо бурчит себе под нос Павлович.

Мы возвращаемся в «хату». Все вещи кажутся не тронутыми. Но понятно, что нас придерживали не просто так. После душа мы пьем чай, перекусываем, мирно и расслаблено беседуем, как добрые соседи которые живут рядом на одной улице и вместе сходили в баню. В такие минуты кажется, что все не так плохо. Все же есть и здесь, в этой вонючей мрачной дыре, почти счастливые минуты жизни.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXVI. ДОПРОСЫ, ВСТРЕЧИ С АДВОКАТОМ 16.07.2020

12 августа следователь Татьяна Косынкина предъявила мне обвинение. Перед обедом открылась «кормушка», и дежурный контролер произнес: «Беляцкий, готовимся на выход к следователю!»

Я переодел треники и майку на брюки и рубашку, на ноги натянул кроссовки, взял ручку и чистую бумагу – все мое канцелярское имущество. Через несколько минут брякнул ключ и двери открылись: «Беляцкий, выходим!»

Я вышел в длинный, темный коридор, где воняло тухлой капустой и неистребимым запахом тюрьмы. Чем-то похожим пахнет всегда на замусоленных железнодорожных станциях. Незаметно мы сами и все наши вещи пропитались этим тюремным запахом. Не зря контролеры и офицеры, которые работают в СИЗО, не жалеют для себя одеколона. Запах одеколона в тюрьме – обратная сторона тюремной вони. Все время они существуют рядом. Я не курю и, здесь, в камере, нюх на запахи стал еще острее, и одеколон, которым щедро обдаются тюремщики, я ощущаю метра за два.

«К стене! Руки за спину!» приказывает контролер. Я становлюсь, завожу руки с листами чистой бумаги и ручкой за спину. Он забирает бумаги, перелистывает и быстро возвращает, затем наскоро прощупывает плечи, бока, проезжает руками по ногам.

«Идем!» – следующий приказ. Кабинеты для следственных действий и встреч с адвокатом тут же, с другой стороны коридора. Туда один вход и свой коридорчик, который ведет к нескольким комнаткам по обе стороны, где стоят небольшой стол и два или три стула.

Татьяна Косынкина. Фото из книги В. Калиновского «Дело Беляцкого»

Косынкина приходит одетая в узкие джинсы в облипку, в блузке с блестками или в тесно приталенной рубашке, так что через прорехи виден лифчик, раскрашенная, как ирокез на тропе войны. Я в недоумении: что это – ее естественное состояние, которое отвечает внутреннему, или желание отгородиться от такой, как я – уголовной мошкары, подчеркнуто показать, что она живет в другом мире? Или же изначально мужская система следаков таким образом повлияла на ее восприятие самой себя? Загадка для психолога.

Дмитрий, адвокат, который присутствует при каждом допросе, наоборот, одет подчеркнуто аккуратно, вымыт, наодеколонен, только золотая оправа очков поблескивает в электрическом свете. Запах его одеколона более тонок и дорог в отличие от сильной искусственной смеси спирта и цветов, которой поливают себя тюремщики.

За три месяца, проведенные на Володарке, пройдет может пять допросов и десяток встреч с адвокатом один на один. Допросы проходят формально: мы справляемся, обычно, за час. На все вопросы следователя у меня один ответ: «Согласно статье 27 Конституции отвечать отказываюсь». Косынкина пробует держать себя в руках, старательно записывает мое «НЕТ», но иногда ее прорывает. Показывает фотографии, где мы с Валентином Стефановичем на Кубе, снятые, видимо, из рабочего компьютера еще при первом обыске на «Весне» в декабре 2010-го, и комментирует: «На Кубу ездите!» В ее голосе слышно и издевательство, и зависть, и слепая стервозность.

«Езжу», – я спокойно киваю головой. А сам думаю в это время: «И какое твое дело? И куда ты эти фотки пришьешь?» Не объяснять же ей, что ездили мы на Кубу с миссией поддержки кубинских демократических активистов, возили им килограммами лекарства, флэшки, ноутбуки. Показала, чтобы подразнить и сделать вид, что она знает значительно больше, чем я думаю. А может, как оправдание для себя, что она на самом деле расследует дело злостного неплательщика налогов, который в то время, когда весь народ ведет скромный образ жизни, катается по Кубам.

С адвокатом, когда мы наедине, встречи более уютные. Дмитрий – выпускник Колосовского лицея, со мной говорит по-белорусски. Странные пути Господние. Ольга Комар, до замужества Конойко, окончила Колосовский лицей, стала судьей, судила политзаключенного Парфенкова. Дмитрий Лаевский, мой адвокат, также выпускник того же, единственного в Минске белорусскоязычного лицея, который власти закрыли в 2003-м и загнали в подполье. Моя жена начинала преподавать в лицее вскоре после того, как он открылся, вначале 90-х, и отработала там шесть лет. Еще и нормальных учебников по истории Беларуси не было, и она, всхлипывая от нагрузки, по вечерам самостоятельно разрабатывала каждое занятие.

Обычно мы сидим с адвокатом напротив, наклонившись над столиком. Мы тихо шепчемся, иногда только шевелим губами, или пишем на бумажках, прикрывая написанное ладонью и передавая листочки друг другу. Затем все записки Дмитрий забирает с собой. Нет сомнений, что комнатушки для свиданий прослушиваются, а свидания записываются на видео.

Совсем молодой еще Дмитрий был был адвокатом у Андрея Бондаренко по его первому уголовному делу. Благодаря его работе, тому удалось в марте 2011 года, после почти двух лет в тюрьме, добиться оправдательного приговора в Мингорсуде. Во время разговоров с ним я вижу, что эйфория от победы у него еще не прошла, и он верит, что и с нашем делом можно будет побороться в суде.

Я настроен более трезво. Понимаю, что даже если мы идеально выступим в суде, навряд ли это на что-нибудь повлияет. Но, понятно, чем лучше мы выступим, тем неприглядней будут смотреться власти и более странными будут казаться выдвинутые против меня обвинения. Будем цепляться за любую возможность, любые факты, которые смогут доказать, что деньги, которые приписывают мне, были не моими. Никакого личного дохода с них я не имел, поэтому и не должен был платить налоги. В этом наша стратегия подготовки к суду.

С самого начала я не отказывался в существовании этих счетов, после того, как увидел сопроводительное письмо из литовского министерства юстиции вместе с банковской распечаткой в наш минюст. Но больше никакой информации по ним я не даю.

В первые дни заключения важно было правильно оценить все, что произошло. Было понятно, что чиновники Литвы и Польши, которые передали мои банковские данные, сделали ошибку. Но ни в коем случае нельзя было сосредотачиваться на этом. Главный виновник преследования меня и Валентина – белорусские власти. Эту точку зрения я передал своим коллегам. Мой арест был только эпизодом в общей картине репрессий, которые обрушились на демократические силы в стране. Лукашенко, опираясь на экономическую и политическую поддержку Москвы, решил так ударить по демократическому движению, чтобы мы и думать забыли про возможные перемены, а лишь зализывали раны после жестокого разгрома. Так оно и получилось.

Правда и внешнеполитический ущерб для властей был огромным. Вопрос освобождения политических заключенных стал едва ли не главным во всех переговорах Запада с Минском. «Последняя диктатура в Европе» – это определение политического режима в Минске вновь засияло вовсю.

С адвокатом мы говорим в основном по нюансам дела. Я не жалуюсь на бытовые условия – могло быть и хуже. С первого дня Дмитрий пишет много всяких жалоб и ходатайств: на задержание, на решение следователя о заключении под стражу, на постановление о привлечении меня в качестве обвиняемого, наконец – на неразрешенные свидания с женой. Он жалуется в прокуратуру на отказ следователя удовлетворить его ходатайства, в Первомайский суд на налоговую инспекцию, так как те отказываются давать важные для защиты данные. Дмитрий ходатайствует, чтобы прекратили уголовное дело по самым разным причинам. Все его обращения остаются без удовлетворения. Косынкина – безжалостная, городская прокуратура поддерживает обвинение, а Первомайский суд дважды продлевает содержание под стражей.

Заниматься этими рутинными бумажными делами очень важно. Таким образом мы фиксируем ситуацию и выбиваем пропагандистский козырь из рук властей, что я согласен с тем, что со мной происходит.

Текущие новости я узнаю из прессы. Я прошу Дмитрия передать моим коллегам, чтобы они обратились в фонды, средства которых были на моих счетах, чтобы те подтвердили информацию, что деньги выделялись на деятельность «Весны», и что они не имеют никаких претензий по их расходованию. Важно, чтобы эти заверенные и переведенные бумаги успели прислать до суда. Я внимательно изучаю распечатки из литовского и польского банков – единственные реальные документы, на которых построено обвинение. Все это пригодится во время суда. Но по делу голову себе не забиваю, пока оно не передано в суд и пока я не имею возможности посмотреть, а что же лежит в тех толстых томах, которые насобирала на меня следственная группа.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXV. ПРОГУЛКА В НОВОЙ ХАТЕ 07.07.2020

Перед обедом или сразу после обеда нас выводят на прогулку. Я хожу каждый раз, это единственная возможность изменить обстановку, где глаза все время упираются в противоположную стену камеры, и подышать свежим воздухом, активно подвигаться. Прогулка – серьезное изменение в монотонном зековском бытии.

Мы слышим: на продоле шорох, идут другие камеры. Если заглянуть в щелку под заслонкой «кормушки», можно увидеть ноги тех, кого выводят. Мелькают кроссовки, плетеные тапти, летние туфли, резиновые тапки. Наконец приходит и наша очередь. Открываются железные двери камеры, нас немного, и мы быстро выходим, затем контролер открывает двери из продола на лестницу. Мы оказываемся на лестничной площадке. Он гремит большим ключом по железным прутьям перил. Внизу ему отвечают таким же звоном. Он отпускает нас одних и стоит, ждет, когда на нижней площадке нас примет другой контролер. Мы спускаемся в подвал, небольшой переход – и мы оказываемся в подземелье старого корпуса Пищаловского замка: высокий полукруглый свод, тут сыро и темно. На бетонном полу стоят две небольшие лужи, сверху капает. Через них брошены доски, светят только электрические лампочки. Слева – пустые камеры, справа – также пару пустых камер и наглухо закрытые железные двери, за которыми – расстрельный коридор. Там ждут своей участи смертники.

Мы идем гуськом, руки держим свободно. В этом наша привилегия. Контролеры не отваживаются делать Павловичу замечание. Другие камеры идут с руками, заведенными назад. Проходим вдоль всего подземелья. Так же когда-то ходили здесь узники восстания в 1831-м, затем мятежники 1863-го, основатель белорусского театра Винцук Дунин-Марцинкевич, а сто лет назад – наши белорусские писатели Якуб Колас, Карусь Каганец, Алесь Гарун. Навряд ли их заставляли заводить руки за спину, но они точно тут были, и водили их этими же тропами. Затем 30-е годы… Мне кажется это все каким-то нереальным, сюрреалистическим сном. Я думаю, что, наверное, есть в том, что происходит, какая-то горькая белорусская правда, что в эту минуту, этой дорогой ведут и меня.

В конце подземелья мы сворачиваем направо и попадаем в склеп замковой башни. Вверх поднимается круговая лестница со ржавыми железными ступеньками. Старое здание тюрьмы пустует. Через реснички в окне нашей камеры видны треснутые стены старого корпуса, стянутые широкими стальными зелеными полосами, чтоб не развалились. Из башни мы попадаем в лабиринт прогулочных двориков. Некоторые из них совсем маленькие, да еще с лужей на асфальте, так что можно только постоять. Пару раз нас засовывали в такие, как наказание, правда, я так и не понял, за что. Обычно мы идем в более просторные, где можно походить по кругу быстрым шагом, пооджиматься от скамейки, увидеть через сетку над головой осеньское теплое небо.



Прогулочный дворик на Володарке

Контролер запускает нас в средину и закрывает деревянные двери на ключ. Сверху над головой, по проложенным тропинкам, ходят контролеры, часто девчата. Мы их почти не видим, да и они не слышны. Из репродуктора играет белорусское радио, слышен белорусский язык, наверное Радио Столица.

Осень в 2011-м стояла теплая, дождей почти не было. Вначале Володя, а затем Саня из Орши, договариваются с выводными и дежурным по этажу, чтобы нам на прогулку давали побольше времени. Саня сам заинтересован, всегда ходит с нами. Мы бродим не меньше часа, а то и по полтора, были дни, когда и по два. Возвращаемся надышавшись, повеселевшие, как будто бы в гости куда-то сходили.

Дворики заасфальтированы. Иногда из-под асфальта виден старый, обожженный до густой красноты кирпич, положенный на ребро. Такой же лежит под асфальтом перед театром оперы и балета. Стены двориков заляпаны раствором и не заглажены, все в щелях и цементных наростах, наверное, чтобы на них ничего не писали. Иногда в этих щелях торчат сигаретные чинарики, спички. Углы аж черные, заплеваные и засморканые, мы к ним и близко не подходим. Несмотря на «шубу», там-сям можно прочитать короткие граффити. Я вслух читаю: «Братья-цыгане! Дали три месяца за конокрадство. Жизнь хороша! Лола, сука, укатила на юга». Смеемся.

Здесь, во двориках можно спокойно поговорить, не так, как в камере. Разговариваю я в основном с Павловичем. Кажется, и секретов у нас больших нет, и не открываем мы друг перед другом душу нараспашку, слишком разные мы люди, но все-равно. Здесь можем и про Володю поговорить, про его дружбу с “кумом”, и какие-то личные тревоги и воспоминания припомнить, которые не хотелось, чтобы кто-то услышал и использовал против тебя, и про жалкую экономическую политику Луки, которая привела к девальвации рубля.

Мне-то особенно и прятать нечего. История со счетами и налогами уже везде прогремела. Позиция моя простая, как две копейки. На редких встречах со следователем я отказываюсь давать какие-либо показания. Иногда усмехаюсь и молчу. Все, что необходимо будет сказать в свою защиту, скажу на суде. Меня уже признали политическим заключенным, в СИЗО приходят десятки писем поддержки. С таким багажом сидеть значительно проще и легче. Все мои сокамерники в худшей ситуации. У каждого своя беда, своя надуманная или же настоящая вина. Каждый из них остался с ней наедине. В лучшем случае их поддерживает семья да редкие друзья. Психологически все они угнетены, как будто бы во время долгой болезни. И каждый надеется на чудо, что удастся как-то выпутаться из этих ужасов, что все окончится если не оправданием, то хотя бы небольшим сроком. Но судьба милостива к немногим.

Только здесь, в прогулочном дворике, я могу сказать Павловичу хоть пару тревожных слов про сына, про которого он вычитал в «Совбелке» и в камере показал мне эту заметку: «Адам Беляцкий – это твой сын? Его милиция задержала». Володя испытующе зыркнул, а я промолчал, хотя у меня сжалось внутри. Только этого «счастья» еще не хватало моей жене.

С начала 2011 года в Беларуси дорожало автомобильное топливо, и автолюбители от горячих обсуждений и протестов в социальных сетях и на сайтах перешли к активным действиям – начали блокировать движение на проспекте Независимости. В заранее договоренное время машины чуть тянулись, или останавливались вообще, включив аварийку. В июне была одна из наиболее эффективных акций, когда от водителей-«симулянтов» проспект просто остановился. В ней участвовал и Адам на нашем «Ситроэне», пригнаном из Литвы еще до подорожания пошлины на машины. У меня прав не было, так что ездил он.

Очередная акция протеста водителей была 23 августа. ГАИ и милиция подготовились. Проезд по проспекту был перекрыт. Но все же некоторым водителям удалось выехать на проспект и опять забастовать. Для Адама все окончилось не так удачно, как в предыдущие разы. Гаишники руками откатили машину, стоящую с включенной аварийкой, задержали Адама и завезли его в Центральный РОВД. Там его продержали всю ночь, а на завтра осудили – дали штраф 10 минималок за «хулиганство». Машину забрал эвакуатор и затянул на штрафстоянку.

Еще хорошо, что все окончилось штрафом, и милиционеры по указанию гэбэшников не организовали какую-нибудь провокацию. Я был спокоен за себя, но родные, их судьба – всегда чуствительное место заключенного. Шантажировать меня навряд ли удалось бы, но нервы потрепать – еще как.

У нас уже были такие случаи. Бывший премьер-министр Михаил Чигирь в 1999 году участвовал в альтернативных президентских выборах, был одним из самых серьезных соперников Луки. Перед выборами он был арестован и просидел десять месяцев здесь, на Володарке, затем был выпущен под подписку. Паралельно спецслужбы, видимо, копали под его сыновей. Старший вынужен был уехать в Германию: вовремя нашел в багажнике своей машины коробку с патронами. Младшему Александру повезло меньше: в начале 2001 года задержали. Он занимался автобизнесом, обвинили его и его компаньонов в продаже деталей краденых машин, год продержали в СИЗО и осудили на семь лет колонии с конфискацией.

В 2000 году во время процесса над Михаилом Чигирем, его жену, как и других, не пускали в суд. Была толкотня, во время которой Юля Чигирь, которой милиционеры заломали руку, укусила одного из них. В результате, и ее осудили: дали два года с отсрочкой за «сопротивление сотруднику милиции». Этих всех «приключений» для семьи хватило, чтобы Михаил Чигирь навсегда был выбит из активной политики.

Если Лука видит в ком-то опасность, то жестоко бьет под дых. Я, понято, не такой «страшный», как когда-то был Чигирь, или же сейчас бывшие кандидаты в президенты – Микола Статкевич, Андрей Санников, которых уже развезли по зонам: одного в Могилев, а второго в Новополоцк. Но кто знает, что у этой нечисти на уме. Так думал я в те долгие спокойные минуты прогулок по тюремному дворику. Значительно проще в тюрьме отвечать лишь за себя.


Тюрьма. Забытые люди. История: XXIV. ПАВЛОВИЧ-2. Мися 02.07.2020

ПАВЛОВИЧ-2

Про свое уголовное дело Павлович рассказывал осторожно. Виновным он себя не признавал. Дело касалось покупки оборудования на военные аэродромы для более безопасной посадки и взлета самолетов. Генерала обвиняли в том, что он получил взятку за закупку оборудования с завода в Челябинске через своего друга. Его челябинский одноклассник, российский гражданин Андрей Машкауцан сидел где-то на первом этаже СИЗО в переполненной камере.

Павлович рассказывал, что Андрей прилетел к нему в Минск, они зашли в банк, чтобы тот снял доллары и поменял на белорусские рубли. И вот только он их получил, как в банк залетели маски-шоу, положили обоих на пол, рубли и доллары – несколько тысяч, разлетелись по полу веером. Люди, которые были в банке, чуть не обмочились, думали наверное, что ограбление.

Так они и очутились на Володарке. Из дела следовало, что несколько месяцев их телефонные разговоры прослушивались. Говорят же, что всю верхушку белорусской власти внимательно слушает КГБ, собирает компромат.


Его подельник также вину не признает. Никаких доказательств, кроме этих прослушек с туманными диалогами, не было. Единственное, что было, так это «наседка». В первый же день после задержания к Павловичу в камеру заселили бывшего мента, которого привезли из колонии на пересуд. Тот был неплохим психологом и сумел разговорить генерала в первые бессонные ночи. Что уже он наплел, не знаю, но когда Павлович начал знакомиться со своим делом, все эти разговоры, записанные на прослушку и подтвержденные «наседкой», оказались в нем.

Вот поэтому, наверное, уже в нашей «хате», Павлович несколько раз подробно рассказывал про этого «соседа» и выразительно проговаривал, что все, что он сказал тогда в камере после ареста, было его бредом, выговоренным в стрессовом состоянии. Я понимал, что наговаривал это он для Володи и для прослушки. Но как это могло помочь его делу.

«Зачем монополисту давать мне взятку, – возмущался он, – такое оборудование для стран СНГ делает только этот завод».

Игорь с легкой завистью рассказывает, как сидят в российских СИЗО: за деньги контролеры носят свежеприготовленную еду, в камерах почти легально ходят сотовые телефоны, адвокаты для задержанных проносят прочти все. Откуда он только набрался этих знаний.

Когда приходит проверка и в «хату» заглядывает начальник смены, Игорь не встает, остается сидеть, замечаний ему не делают. Когда же заходит полковник Варикаш, тогда Игорь неохотно поднимается, расправляет свое сгорбленное высокое тело, так же, как и мы, ни на что не жалуется.

Вечером смотрим какой-то фильмец, не успеваем досмотреть до отбоя. Вечерний осмотр в 20 часов, отбой – в 22.00. На продоле звенит звонок – значит через пару минут в камерах отключат электричество. А нам хочется дознаться, чем же окончится очередная серия российского криминального сериала. Подталкиваем Игоря, и он стучит в «кормушку», подзывает продольного. Контролеры знают, что он генерал, и уважают. Подходит молоденькая девчонка с густым белым хвостом волос под беретом. Игорь обращается к ней:

– Девушка, девушка, можно еще минут двадцать нам розетки не выключать?

Она отвечает тонким голоском:

– Я не девушка. Я – дежурный контролер!

Мы не сдерживаемся и тихо смеемся.

– Так как насчет электричества, – согнувшись в крюк перед «кормушкой», продолжает допытываться Игорь.

– Заметят, что я вам разрешила, и сошлют меня служить в Волчьи Норы, – отвечает девушка. Но в конце концов уступает, и мы досматриваем фильм.

Павлович с удивлением и растерянностью рассказывает, что большинство его знакомых на свободе перестало здороваться с женой, делают вид, что не узнают. С тихой гордостью говорит, что некоторые офицеры, служившие вместе с ним, подписали коллективное письмо министру в его защиту. Было даже два таких письма, и несмотря на давление на подписантов, никто своих подписей назад не отозвал.

Во время прогулки он рассказывает мне о том, что ему пишет Валентина, мать узника-анархиста Игоря Олиневича. Его удивляет, что ему пишет незнакомый человек, сочувствует и поддерживает морально. Это вызывает у него неизведанное раньше чувство благодарности за бескорыстную солидарность.

Также рассказывает, что после того, как попал в тюрьму, изменились отношения с женой. Она постоянно заботиться о нем, ходит по разным инстанциям, по кабинетам, передает заботливо собранные передачки, а он часто пишет ей письма и упоминает о ней как о единственном человеке, на которого сейчас он может без колебаний опереться.

В камере Игорь громко рассказывает о том, что начал строить под Минском дом, и когда выйдет, достроит его и выгодно продаст. И что деньги, которые он получил от Машкауцана, – в долг, на постройку дома. Эта версия прозвучит у него и на суде.

Еще Павлович начал читать в СИЗО «Народную Волю». Особенно нравятся ему передовицы Светланы Калинкиной. Читает чуть ли не в слух и восхищается: «Умная женщина».

«Я знаком с ней», – говорю ему. Он с уважением смотрит на меня.

Здесь, в СИЗО, он пересекался какое-то время с Эдиком Лобовым, политзаключенным, задержанным накануне выбров вместе со Змицером Дашкевичем. Хорошо вспоминает о нем, говорит – хоть и молодой, зеленый еще, но твердый духом и идейный.

Я еще не знаю, что Валентину Олиневич, Марину Лобову, мать Эдика, и мою жену в скором времени подружит общая беда, и они будут поддерживать друг друга все следующие годы.

МИСЯ

Однажды вечером, перед самым отбоем, зазвинел ключ, открылись окованные толстой жестью двери, и в камеру мешком ввалился, с матрасом в охапке, пузатый невысокий человечек лет шестидесяти. Редкие черные волосы были взлохмачены, взгляд рассеян, кожа на лице была бледного оливкового цвета. Его буквально втолкнули к нам. Мы с интересом смотрели на нового «пассажира». Он зашел и застыл, не говоря ни слова, затем зашатался. Саня, чья шконка была ближайшей от «тормозов», перехватил у него матрас и посадил новенького на нару. Тот сопел и хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

– Как звать? – спросил Саня.

– Мися, – чуть разлепив синие губы, ответил тот.

– Когда задержали? – опять поинтересовался Саня.

Мися попробовал ответить, но мы не поняли ни слова, так как говорил он на каком-то другом языке. Я прислушался, мне показалось, что на румынском.

«Может иностранец какой-то», – подумал я, посматривая на него со своего шконаря.

Но привстал Павлович, взял свою кружку, набрал в нее воды, дал Мисе попить и начал его успокаивать. Разговаривал с ним, как со знакомым человеком, назвал себя. Мися наконец сумел сосредоточиться на Игоре, взгляд его прояснился, и он заговорил по-русски.

Мишу задержали сегодня утром, днём допрашивали, а вечером забросили к нам. Еще утром он пил чай у себя дома. Миша – отставник, бывший начальник медсанбата в Марьиной Горке, поэтому и знает его Павлович, встречались раньше за каким-то армейским праздничным столом. До сегодняшнего дня работал в Мингорисполкоме в Комитете по охране здоровья, нес взятку какому-то начальничку, был задержан с деньгами.

– Сколько бабла нес? – спрашивает Володя.

– Двадцать тысяч долларов, – чуть ворочая языком отвечает Миша.

На сегодня расспросов хватит. Саня показывает Мише свободный шконарь над собой, Павлович расстилает ему матрас, заправляет простыню, неуклюжий толстый Миша чуть взбирается наверх и затихает. Спать мы будем с Мишей голова к голове.

Назавтра я спросил у Миши, кто он по национальности. «Молдованин», – ответил Миша. От стресса, когда его привели в камеру, он забыл русский язык и вначале отвечал нам на румынском.

За пару дней Миша пришел в себя. На допросы его не вызывали, наверное, и так сразу сказал все, что знал. Вскоре жена передала ему передачу и все самое необходимое на первое время. У Миши проявилось одно неприятное качество. Когда он засыпал, то начинал громко, по-багатырски храпеть. Особенно доставалось мне, но в небольшой камере другие также не могли спрятаться от могучего храпа Миши. И вот отбой, Миша захрапел. Я забросил руку за голову и потряс его за плечо. Миша утих, но через несколь минут опять начал храпеть. Недовольно завозился Саня, спавший под Мишей. Наконец не выдержал, подхватился, разбудил храпуна: «Миша, прекращай!» Тот замолк на некоторое время, а потом опять – сильный храп.

«Трах»! Я ощутил сильный удар снизу по железным полосам шконки Миши. Это Саня засадил ногой так, что затреслись все наши нары, сваренные между собой.  Я подскочил, а Мишу аж подбросило. Мат-перемат понесся от Сани:

«Ложись на бок! И не дай бог будешь еще храпеть!»

Храп у Миши зразу пропал. Все следующие ночи мы спали спокойно. Через неделю у Миши неожиданно поднялось давление, он покраснел, осоловел, затих. Павлович вызвал дежурного по этажу, тот – санитара. Измерили давление и забрали Мишу на больничку.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXIII. ПАВЛОВИЧ 24.06.2020

Как только я попал в «хату» №15, еще при первом знакомстве обратил внимание на своего нижнего соседа по «шконарю».

«Игорь», – назвался он.

Темноволосый, с отбеленным за месяцы без солнца и свежего воздуха лицом, коротко подстриженный ежиком, с аккуратными усами, в трениках и мастерке, худоватый, сгорбленный – не развернешься в тесной камерной норе, а может и от тяжести забот, где-то моих лет. На первый взгляд он выглядел сильно прибитым жизнью человеком. Сокамерники обращались к нему на Вы, хоть здесь так не принято, так как «в тюрьме все равны».

Генерал Игорь Азаренок

Павлович, так звали его по отчеству, на воле был целым генерал-майором, командующим военно-воздушными силами и противовоздушной обороной Беларуси, начальником над всеми самолетами и ракетами. Сидел он с конца 2010 года, попал в СИЗО как раз перед Площадью, задержали его как будто бы за взятку. Часами он молчал, лежал поджав ноги, так как нара была для его мала, почти каждый день писал жалобы и ходатайства, стремясь облегчить свою долю.

Родители Игоря были белорусами, и сам он считал себя белорусом, хоть и рос в России. Родился в Челябинске, там же окончил школу, дальше в России – военное авиационное училище, служил перед развалом Советского Союза в Литве, затем в Беларуси. Когда создалась белорусская армия, учился в российской военной академии, затем продолжил службу у нас. Опять послали его уже из белорусской армии учиться в академию генерального штаба России, и в сорок два года он дослужился до генерала. С ним у меня были ожесточенные споры насчет всего белорусского, а также будущего Беларуси.

– Продукт Лукашизма! – в запале споров кричал я ему.

– Ну ты, Алесь, и националист! – в ответ кричал генерал.

Споры наши были стары как мир и велись вокруг наиважнейшего вопроса – независимости Беларуси. Как раз тогда Медведев, Лукашенко и Назарбаев подписывали декларацию об экономической интеграции.

– Сдает независимость, гад, – с горечью говорил я. – Понимаю, что Казахстану некуда деваться: Туркменистан, Узбекистан, Кыргызстан, Китай – на юге и на востоке его соседи. Для них вся европейская цивилизация через Россию идет, все пути, хоть сейчас и это не проблема. Грузия показала, как можно обойтись и без русского языка, и без России. Через нейтральный английский им открылся весь мир. А нам с какого перепугу нужен весь этот российский бардак? Совсем рядом, на западе, начинается настоящая Европа, и, что необычайно важно, Игорь Павлович, в нашей ситуации – независимые суды!

Игорь, как, наверное и все наши генералы, без России вообще не видит будущего Беларуси. Европа для него – это незащищенность достоинства каждого гражданина, а НАТО – потенциальный агрессор. Белорусская же государственность – всего лишь исторический казус. Это злит меня. Игорь где-то театрально, с учетом того, что Володя прикладывает ухо к нашим дискуссиям, нахваливает Лукашенко. Что касается своего главнокомандующего, Игорь старается быть подчеркнуто лояльным.

– Какой пахан, такие и генералы, – саркастически отмечаю я.

Мне ни из-за Володи, ни из-за прослушки хвалить Луку не пристало.

– Вам только Кремль свиснет, предложит российские армейские оклады, как вы сразу всю Беларусь сдадите с потрохами! Потешное войско, мать вашу так!

Павлович спрашивает, служил ли я.

– Служил, – отвечаю, – полтора года. Вначале «за», а потом «под» Свердловском. Под конец службы чуть не попал на офицерские курсы в учебку в Чебаркуль, под твоим Челябинском.

Павлович кивает головой: знает он, где этот Чебаркуль.

– Чуть отвертелся и вышел из армии рядовым. С чистыми погонами и чистой совестью, – смеюсь я.

Дремучее русофильство у Игоря соседствует с неожиданным для меня патриотизмом. Рассказывает, как на экскурсии в Вильнюсе поспорил с экскурсоводом, которая назвала Великое Княжество Литовское государством литовцев, и долго доказывал ей, что белорусы были там далеко не последними, да и вообще литовцы вынуждены были писать по-белорусски, так как своей письменности не имели.

– Чтобы ты так русским рассказывал про Оршанскую битву, – подкалываю его я.

Павлович далеко не глуп, умеет слушать, и я постоянно загружаю его  разнообразной белорусской фактурой. Наконец, от меня он учится и белорусскому языку.

– Я же с тобой, Павлович, разговариваю, как с неразумным дитем, – поддразниваю его я, – говорю медленно, без особо сложных слов, привыкай.

Изменение жизненных условий Игорь переживал тяжело. Можно понять. Только что командовал всеми самолетами и ПВО, тысячи человек были в подчинении, тяжелая и ответственная служба была для него важнее всего, а через минуту стал «голимым зеком».

Рассуждал:

«Наверное, слишком рано стал генералом и командующим. По моей специальности это – высшая должность, дальше уже некуда расти. Четыре года уже командующим прослужил, расслабился».

У него я научился работать с бумагами, когда готовился к суду. У Павловича, старого штабиста, все было расписано до последней буквы. Каждый день он корпел над документами: жалобы, обращения, полученные на них ответы. Он писал их десятками, как штабные приказы и распоряжения на службе. После обеда, обычно, мы спим, отдыхаем, а Павлович сидит за «общаком», что-то пишет. Круговорот бумаг у него был постоянный, и сидел он с ними по несколько часов каждый день.

Я же первые месяцы к своим бумагам почти не прикасался – не видел смысла. Все жалобы по моему делу профессионально писал адвокат: на изменение меры пресечения, на обвинение и так далее. И все они, как и следовало ожидать, оканчивались нечем. Единственно, что я написал до суда, так это просьбу обеспечить меня уголовным и уголовно-процессуальным кодексами на белорусском языке. На это мне ответили, что я имею возможность получить компьютерный автоматический перевод из правовой базы, которая есть в СИЗО… Фарисеи! Ни к оперу же мне было идти и просить эти колдырные гугловские переводы.

Накануне суда я взял с Павловича пример и взялся за ум: забросил английский, который я здесь ежедневно подучивал, бросил чтение книжек и две недели готовился изо дня в день, пока все материалы дела, все мои аргументы и возможные выпады прокурорского не легли в ясную для меня схему.

За «общак» я не спускался, днями лежал на своей «пальме» и черкал ручкой в тетрадке, а перед самым судом переписал все свои заметки и последнее слово на чистые листы, сидя уже за столом.

Еще неожиданно помог он мне внимательным отношением к своему здоровью. При ежедневном обходе Павлович всегда просит у медсестры для себя какие-нибудь таблетки. По его примеру то же делаю и я. Аспирин, кетатифен, валерьянка – мой набор. Первый месяц постоянно от нехватки кислорода болит голова. Медсестра дает по одной таблетке. Прошу Макса, чтобы в следующий раз взял для себя и отдал мне, про запас. Таким образом делаю для себя «заначку». Давление у меня как у космонавта, но вот же, бессонница. После кетатифена сплю каждую ночь беспробудно, мертвецким сном.

По его совету побывал я на обследовании в больничке, в результате получил запись в тюремную карточку насчет моего никудышного зрения. В бобруйской колонии эта запись сильно поможет мне. Откуда же мне было знать, как важны в колонии будут любые сведения про твои болезни. Из минской поликлиники, к которой я прикреплен, выписку про мои болезни, как выяснилось, получить было непросто. Как только в регистратуре узнали, что выписка для колонии, так сразу и начали тормозить. Наталье удалось получить выписку не сразу и с боем. Поэтому я не раз вспомню Павловича добрым словом.

По примеру Павловича я начинаю пить витамины и глицин.

«Полезный для памяти в нашем возрасте», – говорит Игорь.

Я пью – и на самом деле мне кажется, что память моя прояснилась, и я вспоминаю такие давние события, детали, эпизоды из моей жизни, до которых бы никогда бы не дошло на свободе. И в то же время почти мгновенно забываю все пароли, которыми запароливал ноутбук и флэшки, забываю все номера телефонов, кроме номера жены. Или это работает сила лекарства, или же мозг сам быстро очистился от повседневных забот и память посвежела, не знаю.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXII. МАКС 17.06.2020

Однажды дежурный контролер открыл дверь, и в «хату» зашел молодой хлопец. Звали его Максим. Поселился на «шконке» над Володей. Переехал из «хаты» на нашем этаже, где сидело более двадцати человек. Нары там трехэтажные, и все-равно на всех мест не хватает: спят по очереди на некоторых нарах – кто днем, а кто ночью. Рассказывал, как за пару дней перед его переездом с «пальмы» ночью свалился какой-то бедолага на бетонный пол, сломал бедро. Кричал диким голосом, пока из камеры обслуга не вынесла. Мы слышали этот крик, все гадали, что там случилось. Также в той «хате», рассказывал Максим, у одного из зеков нашли «тюремную болезнь», чесотку. Лежал, чесался, как поросенок, пока соседи не заставили показать руки, растопырить пальцы. Там – красная сыпь, забрали в больничку.

На кисти над большим пальцем у Макса татуировка: КЛЕН.

– Что значит? – спрашиваю.

– Клянусь Любить Ее Навек, гордо отвечает.

– За что попал? – неспешно расспрашивает Володя.

Макс рассказывает. Ему девятнадцать, сам из Курасовщины. Ночью уже, пили пиво в компании таких же подростков. Недалеко кто-то побил выпившего мужика. Тот вызвал милицию. Приехали, тех, кто бил не нашли, начали «чесать» соседние дворы, выщемили их компанию. На опознании потерпевший показал на его. Других ребят отпустили, а он сидит уже восемь месяцев в СИЗО. Говорит, что и близко к этому мужику не подходил, другие его дворовые дружки свидетельствуют про то же, но – не отпускают. Уже месяца четыре следователь вообще его не вызывал.

– А адвокат у тебя есть? – спрашивает Павлович.

– Нас у матери двое, отвечает Макс, – сестра еще в школу ходит, денег на адвоката нет.

Павлович тяжело вздыхает.

– Хата у вас рабочая? – спрашивает Макс. – Коней гоняете? Дороги к соседям пробиты?

Мы смеемся.

– Хата у нас нерабочая, – объясняет Володя, – слева за стеной лестничный пролет, справа каптерка, снизу – больничка, ловиться не с кем. Нам и так хорошо, мы и так все знаем, за что и про что.

Макс разочарованно вздыхает. В бывшей «хате» он днем спал, а ночью был за «коногона», даже до женской «хаты» в другом здании «достреливался».



«Дорога» в тюрьме

Смееется:

– Мы коней гоняем, а дежурный по смене зимой простыню набросит, лежит в темноте в снегу, затоится. Как дорогу увидит, багром ее срывает.

– Перебьешься, – подытоживает Володя. – Умники, малявы подельникам понаписывают, опера потом их позабирают – и в делюгу, готовые свидетельства и вещдоки!

Тем не менее, по ночам в других камерах слышится глухой стук по «шконкам» – тук-тук, с перерывом, потом опять. Сигналы, «хаты» налаживают между собой «дороги».

А идеология какая у вас? – продолжает расспрашивать Макс.

Сейчас уже Володя вздыхает.

Ты по понятиям собираешься жить?

Да, серьезно отвечает Макс.

Давай, бродяга, жестко комментирует Володя. До старости не доживешь. Помотаешься по тюрьмам лет этак с десять, тубик подхватишь, сгниешь из середины, составят акт и поедешь на свободу с биркой на ноге, на большом пальце.

Макс замолкает, задумывается и больше разговоров про понятия не заводит. Из дальнейших бесед выясняется, что он любит мать, любит сестру, помогал им чем мог. Учился до ареста в колледже, а сейчас учеба подвисла. Рассуждает: если бы выпустили, восстановился бы в колледже, учился бы дальше. Приехал к нам в камеру голый, как колхозник после коллективизации, но никто его за это не попрекает, кормится из «общака» вместе с нами, еды хватает. Здесь ему лучше, чем в бывшей «хате».

Нам хочется иметь в своем рационе побольше зелени: свежей капусты, салата, зеленого лука, укропа, бураков. Я прошу Наталью, чтобы передала на Макса передачку. Он свою норму в две передачи в месяц не выбирает, мать организовать не может: как-то передала один раз три батона в передаче. Передачка от Натальи приходит – овощи, фрукты, и мы делаем роскошные борщи и салат. Андрей научил, называем его «салат-эксклюзив»: натираем на пластмассовую терку яблоко, редьку, морковь, перемешиваем с медом, раскладываем по мискам – райское наслаждение получается, живем!

Когда выходим на выгул, Павлович стоит в сторонке, возле стены, курит, а мы с Максом нарезаем туда-сюда. Я рассказываю ему:

Представь, Макс, выходим по Володарского на проспект и идем налево, в сторону ГУМа, а затем Центрального, пересекаем Октябрьскую, идем возле Дворца профсоюзов, затем Купаловский сквер и мост через Свислочь, а там – напротив мой дом!

В другой день у нас иной маршрут по Минску. Максу нравится так ходить, он радостно смеется, каждый раз спрашивает: «А куда сейчас идем?»

Павлович, который днями пишет свои жалобы в разные инстанции, как-то позвал Макса с верхней «шконки», где тот «давил» матрац и днем и ночью, за «общак», посадил возле себя и начал расспрашивать «за делюгу». Расспросил и написал ему за день жалобу о том, что свидетели говорят совсем другое, чем «терпила», следственные действия не проводятся, сроки затягиваются, никаких других доказательств в деле нет, что «терпила» был пьяный и на опознании мог напутать. Макс расписался и дальше полез спать.

Мы продолжали жить своей размеренной жизнью еще недели две. Затем, как всегда неожиданно, вызвали Макса с вещами и перебросили через десять минут в его бывшую «хату». А еще через неделю передали нам, что вышел он на свободу.

Ну, Павлович, восхищенно сказал я во время нашей прогулки, спас ты душу. Ни за что же девять месяцев хлопец отсидел, а могли еще и на пару лет в колонию закатать. Плюс тебе в карму!

Павлович только усмехается в усы.

Тюрьма. Забытые люди. История: XXI. АНДРЕЙ 10.06.2020

АНДРЕЙ

Андрей Шемберецкий был одним в камере, кто говорил с мной по-белорусски. Майор-связист, родом из Мозыря, он служил в Бобруйске в
аэродромной части и командовал строительным отрядом. Интересен был его приход в камеру. Перед этим сидел он уже несколько
недель вместе с бизнесменами в другой «хате». Андрей зашел в нашу камеру и сразу узнал генерала. Тот был его самым высоким начальником и приезжал когда-то на бобруйский военный аэродром с инспекцией. Поздоровался, стал руки по швам, почти доложил Павловичу по форме, кто он такой. Павлович сидел на шконке в трениках и коричневой футболке, только головой кивал, как будто бы так и нужно. Что Павлович сидит, Андрей знал еще на свободе: того задержали еще в конце 2010-го. Был немного растерян, наверное, и  думать не думал, что со своим начальником будет сидеть вместе в одной камере. Павлович его не помнил, у того майоров служило сотни.
Андрею лет 37. Среднего роста и телосложения, выглядит моложе своих лет, может потому что подстрижен наголо. Усмехается, говорит тихим и спокойным голосом. Видно, что хлопец умный. Успел еще окончить украинское военное училище связи перед тем, как Союз развалился, вернулся в белорускую армию. Служил, разбирал со своим строительным отрядом старые военные аэродромы, которые у нас пооставались еще с советских времен.
Услышав от меня белорусский язык, он вначале с усилием, а потом разговорился и уже без проблем разговаривает со мной по-белорусски.
Павлович слушает, скептически хмыкает, но помалкивает.
Павловичу Андрей и рассказал про свою «делюгу». А мы слушаем. Он с отрядом разбирал взлетную полосу военного аэродрома в Бобровичах под Калинковичами. Полоса была заслана большими плитами из очень твердого бетона. Они техникой поднимали эти плиты, грузили на машины, а затем перегружали на железнодорожные платформы. Его обвинили, что он «загнал» несколько таких плит предпринимателю из России. Ими обычно застилают строительные площадки или временные подъезды к строительству. Задержала их военная контрразведка. Те плиты стоили копейки по себестоимости. Всего ущерба было около двухсот долларов. Причем, как я понял, еще и его начальник был в доле. Начальник как-то отмазался, а посадили их вдвоем с россиянином. Затем этого предпринимателя отпустили под подписку, он «свинтил» в свою Россию и отказался от показаний.


аэродромАэродром в Бобровичах. Фото TUT.BY


Андрей вину не признает, а только «халатность», ко всему еще покрыл ущерб в двойном размере. Его перевезли из гомельского СИЗО, держат на Володарке, так как дело передали в Минск, сидит он уже пятый месяц, а следаки не знают, что с этим «дохлым» делом делать дальше.
Он интересуется историей Беларуси, своей родословной, отцы-деды его с мозырщины. Рассказывал мне, что купил металлоискатель и ходил по участку возле бабкиной хаты, искал разные артефакты.
– И как, нашел? – спрашиваю я.
– Нашел, – отвечает он, прижмуривается и улыбается, – пару подков, гвозди, завесы, старый топор, которому лет сто, наверное.

Видно, что ему приятно вспоминать эти поиски клада на бабкином огороде. Еще одна тема, которую мы вспоминаем, это – Крым. Перед посадкой думал я поехать с женой отдыхать куда-нибудь. В 2006 году были мы в Коктебеле, в Доме творчества украинских писателей вместе с моим другом и поэтом Эдуардом Акулиным и его женой. Ездили смотреть Феодосию, Судак, Новый Свет. Поразили меня старые армянские церкви в Феодосии, построенные еще тогда, когда белорусы и украинцы были язычниками, и могучие
каменные скелеты генуэзских крепостей, и природа Кыма, затасканная туристами, но чуть отступи, и – прекрасная дикой непокорной красотой, с которой люди жили рядом сто тысяч лет, и чистая вода возле Золотых или Чертовых ворот, где мы плавали с катера, а она под нами просматривалась на десятки метров в глубину.
Странно было думать, что когда-то Беларусь была завалена бесконечным, на тысячи километров, ледником, а в Крыму в то время жили люди. Тавры и кимерийцы, скифы и сарматы, готы и гуны, авары и хазары, половцы и крымские татары, кто только там не жил. Катастрофа последних произошла уже после войны. Все татары, а вместе с ними и армяне, болгары, греки были выселены, а еще раньше них, в начале войны – крымские немцы. Крым заселили русские и украинцы. И белорусов там также хватает. В Крыму лечился и отдыхал Максим Богданович, здесь он и умер, и похоронен. В Крым еще студентами приезжали из Гомеля на море и мы с Эдуардом. Вот и сейчас, в августе 2011 года, я думал, что когда проведем последнюю школу прав человека в Вильнюсе и если меня не задержат, то
поедем если не в Черногорию, то в Крым. Не получилось. Андрей также был большим любителем Крыма. Его мать, пенсионерка,
которая жила в Мозыре, уезжала туда каждый год на полгода, в Саки.
 
– И как, хватает ей белорусской пенсии, чтобы там жить? – спрашиваю я.
– Да, – говорит Андрей, – там все очень дешево.

Отдыхал каждый год в Саках и Андрей. Ехал из Бобруйска в Мозырь, забирал мать и заезжал на машине засветло в Крым. Андрей хвалил Саки, где я никогда не был: море, пляж и пологое дно. Его воспоминания вызвали у меня тихую и светлую печаль и желание, когда выйду на свободу, обязательно съездить в этот городок, чтобы пожить там: каждый день пробуждаться и видеть синее море, и дышать морским воздухом, который пахнет сырыми водорослями. Какие только мечты не приходят в голову, когда сидишь в вонючей володарской норе.

Про армию Андрей отзывался без большой любви. Видно было, что служба его утомила, и он просто дослуживал до пенсии. Просидел он с нами где-то месяц и месяц – с бизнесменами. Да плюс три месяца в гомельском СИЗО. Но очередного продолжения срока под стражей не произошло. Его подельник из России возвращаться на следственные действия не захотел, нашли дурака. В один из наших монотонных дней пришел дежурный по этажу, передал Андрею постановление об освобождении из-под стражи и сказал: «На выход
с вещами».

Андрей начал собираться. Ходил по камере, как потерянный, тыкался в нары, заторможенный от неожиданной новости. Володя быстро заварил «купчик», сели мы кружком, пустили кружку из рук в руки, прикусывая горький душистый чай конфетами, сидели, молчали, не каждому светило такое счастье. Наконец Андрей собрался и пошел. Вызывал он необъяснимое доверие, которое я ощущал на невидимом уровне. Есть люди, при общении с которыми, по тому, как они говорят, как себя ведут, по чуть заметным движениям и по реакции на разные события они вызывают доверие. Может сильно они тебе и не помогут, со своей бедой в тюрьме ты остаешься, в основном, наедине, но и в спину не ударят, и «подлянку» не кинут, не сдадут и не предадут. А если можно будет хоть в чем-то помочь, то сделают это не раздумывая. Следующие годы в тюрьме я часто буду доверяться этому чутью, и, кажется, оно никогда не подводило
меня.
Прошел месяц, как однажды Павлович получил письмо из Бобруйска от Андрея. Писал он всем нам, что его не уволили и он дослуживал последний год. На свободе ощущал он какую-то опустошенность и депрессию, с которой пока еще не справился. Ничего не помогало: ни служба, ни девушка, с которой собирался пожениться. Не было никакой цели в жизни. Тюрьма, хоть и вышел от оттуда почти без потерь, все-таки наложила на него суровую тень. Я часто вспоминал Андрея в бобруйской колонии, когда выхаживал в
одиночестве свои километры в отрядной «локалке», а в небе, как шмели, густо гудели российские военные грузовые самолеты – тащили из России свое имущество. На несколько месяцев их запустили на бобруйский аэродром. А с утра худые истребители быстро взлетали с тонким осиным звоном и летели на северо-запад, к литовской границе на патрулирование.

Ледяным холодом тянуло от этих пронзительных звуков.

Тюрьма. Забытые люди. История: XX. ВОЛОДЯ. МОЛОЧНЫЙ ЗАВОДИК 02.06.2020

Володя

Я уже
раньше немного описывал Володю, но использую еще и описание Змицера Дашкевича из рассказа «Резиновый тапок». Редкая представилась мне возможность – посмотреть на человека с разных сторон.

Вот как описывает Володю Змицер:

«Наглость» моя окончательно расшевелила тело под одеялом – оно поднялось и село на шконке. Теперь его можно было осмотреть: было в нем примерно центнера полтора массы, сверху тела помещалась большая голова с большим носом, большими ушами, оплывшим лицом, которое тянуло лет на 45, и двойным подбородком, который переходил сразу в туловище; к туловищу крепились ноги-колодки и толстенные руки со сжатыми кулаками, которые уперлись в нары».

Так и есть. Хоть и был Володя белей молока, годы в СИЗО выбелили его кожу, но красные прожилки на лице, нездоровая краснота на щеках показывали, что у него есть проблемы со здоровьем. Он сам поделился, между прочим, своей «делюгой», наверное, ожидал, что и я откроюсь ему. Сидел он уже, как рассказал, второй раз. Первый раз загремел еще в советкой армии за драку – отслужил год и попал в штрафбат еще на два. Так это или нет – не знаю. А сейчас вот, четвертый год сидит на Володарке по модному, новому делу так называемых «кардеров». Занимались тем, что крали деньги с банковских карт: снимали их со счетов людей по всему миру и забирали из банковских автоматов в России и Беларуси. Банки в таком случае компенсируют убытки людей, поэтому он свято считал это делом чистым и почти справедливым. У банков меньше денег никогда не станет.

Сам Володя малообразованный, но наделенный жизненной хитростью, понятно, в «кардеры» не катил. Какой из него «кардер», так, пингвин с Грушевки. «Кардером» у них был другой мальчик молодой, обученный хакер, который сидел в камере вместе со строителями. Я его сразу вспомнил, высокого, рыжеватого хлопца лет 28-ми. Вот он и добывал, взламывая сайты банков, базы пин-кодов банковских карт. Затем они изготовляли клоны карт, и Володя ездил в Россию, а иногда и в Беларуси, снимал с разных автоматов небольшие суммы, чтобы не вызывать подозрений, так как возле каждого автомата есть видеокамеры.

Через несколько «хат» на нашем этаже сидел также и родной брат Володи, который был у него шофером. Переговаривались они при мне пару раз, когда на этаже был общий «шмон» и все «хаты» выводили на «продол». А второй раз мы пересекались, когда «хату» брата Володи вели из бани, а нас заводили. Володя представил меня брату, как стоящего внимания человека. Наверное, молва обо мне ходила по другим «хатам».

Брат смотрелся более живым и здоровым, не таким рыхлым, как Володя, видно, что в колонии жил обыкновенной жизнью зека. Брата из колонии, как и их хакера-подельника, как и двух ментов-полковников, которых Володя сдал-посадил, привезли пару месяцев тому на пересуд. Как я понял, украденными деньгами их группа «кардеров» делилась и с полковниками, которые служили в группе по борьбе с электронными преступлениями и также имели неограниченный доступ к кодам карт. Полковникам дали немало: одному – восемь, второму – двенадцать. У Володи, который сам пришел с повинной и «честно» сотрудничал со следствием, была пятерочка. Брату Володи дали четыре с половиной, а хакеру – семь. Почти по четыре все они уже взяли.

Володю на свободе полковники угнетали, как он говорил – избивали, заставляли отдать чуть ли не все, что они добывали из автоматов. Их погубила жадность. Наконец, когда пригрозили убить, он не выдержал, пошел и сдался. Вот от них он и прятался здесь, в СИЗО, побаивался, не хотел ехать на зону. Его оставили, посадили в вип-хату, но не за так. Пересуд прошел осенью, группе Володи оставили прежние сроки, только ментам, которые писали из колонии жалобы, добивались пересуда, все же скостили одному четыре, а второму два года. Хакер вообще на суде не сказал ни слова. Единственно, попросил побыстрее окончить этот, как он высказался, балаган, и отправить его назад на зону.

«На зоне хорошо, – завидовал ему Володя, – можно выйти в локалку, покурить. Жалко, что мне туда нельзя. А то ходил бы в спортгородок. Заставляли бы работать – не отказался бы. Ходил бы по «промке» с доской под мышкой, шараё…ился бы».

«А мне так можно будет?» – смеялся с этой идиллической картины я.

Володя задумчиво жмурил маленькие глазки и помалкивал. У каждого на зоне своя судьба.

Мы стояли на «продоле», знакомые из моей первой хаты, Гена, затем Володя, его брат и хакер, потихоньку переговаривались и терпеливо ждали, когда закончится «шмон». В нашей «хате» он проходил по верхам. Контролеры ничего не разбрасывали, в вещах не рылись, наши «резки» не трогали, единственно, нашли порно журнал Володи, забрали да посмеялись с него, как они сказали, любителя подушить одноглазого змея.

Иногда Володя рассказывал о своей жизни на свободе: как весело и круто ему жилось, денег не было куда девать. С женой он разошелся, любил сына, жалел мать, с которой жил вместе в частном доме. Она осталась одна и терпеливо носила ему передачки все эти четыре года. Володя уважительно отзывался о проститутках, его частых подругах, с которыми он любил не только провести время, но и душевно поговорить.

«Умные среди них попадаются – ох! Жизнью наученные, – говорил, – если бы женился во второй раз, взял бы себе жену из проституток. Горя бы не знал».

В хате Володя был старожилом. Вспоминал, как сидел вместе с Грамовичем, заместителем главного кэгэбиста по Брестской области, который попал в СИЗО из-за межклановых терок и которого, в результате, оправдал суд. На правах старожила Володя отвечал за имущество хаты: пластмассовые камазы, «шлёмки»-миски, «весла»-ложки, очень гордился двумя здоровенными общаковыми кешарами, забитыми брусками мыла-«хозяйки», мюслями, сухим молоком, гречкой и рисом, а также хвалился кувшином-водоочиститетелем, толчком, занавешенным ванной клеенкой с нарисованными на ней рыбками, личной машинкой для стрижки.

Думаю, что он составлял мой психологический портрет для опера. Те, кстати, на Володарке меня совсем не беспокоили. Вызывали на разговор всего один раз. Задал мне «старлей» пару формальных вопросов: не имею ли я проблем, все ли у меня хорошо. Получил на все однообразные ответы: нет, нет, все нормально. На этом наша встреча окончилась.

МОЛОЧНЫЙ ЗАВОДИК

Иногда в обед нам давали молочный суп. Вначале мы отказывались, не брали, так как макароны лежали в нем неаппетитными, темными, склеенными комками. Как-то Андрей Шемберецкий попросил у баландера, чтобы тот слил в миску из бака вершки, и получил почти полный «камаз» кипяченого молока.

– Зачем оно тебе? – поинтересовался Павлович.

– Кефир делать будем, – ответил Андрей.

Я с энтузиазмом взялся ему помогать, так как сухое молоко, которое каждый день мутили Саня оршанский с Василем, у меня доверия не вызывало. Другие изделия из молока передавать со свободы запрещали, единственное – только желтый или плавленый сыр.


На свободе я уже давно не пил свежее молоко, а только кефир. Мы разлили молоко в пустые полуторалитровые бутылки из-под минералки. Минеральную воду можно было купить в лавке. Раз в неделю нам приносили опись того, что предлагала тюремная лавка. Там были кетчуп, майонез, конфеты, шоколад, вафли, которые Володя называл «печеньем в клеточку», зубная паста, туалетная бумага
, да еще всякая мелочь, и минеральная вода. Печенье, вафли, конфеты, шоколад складывали мы в одну тумбочку, которой формально заведовал Володя и каждый день выкладывал на стол пару пригоршней конфет, плитку шоколада и пачку вафель. Можно было и совсем ничего не скидывать со своих передачек в этот сладкий «общак», но как-то так повелось, что мы скидывались, зная, что ничего из него не пропадет. В августе, когда было жарко, мы покупали по несколько бутылок минералки на душу. В углу возле стола всегда стояла целая батарея бутылок с минералкой. Осенью похолодало, и минеральную воду стали покупать меньше, но пластмассовых бутылок у нас было вдоволь.

Через двое суток молоко закисло. Мы с Андреем разлили, как мы его назвали – «кисло-молочный продукт» по кружкам, чокнулись, попробовали и выпили. Павлович недоверчиво смотрел на нас, Володя только крякнул. На вкус получилась прекрасная простокваша. И «заводик» по изготовлению простокваши заработал. Молочный суп давали дважды в неделю, мы просили, чтобы нам сливали только молоко. Оно скисало быстрей, если в бутылках для закваски оставалось немного старого напитка. Через сутки мы уже пили свежую простоквашу и только языками цмокали. Скоро к нам присоединился и Вася, наконец и Павлович согласился попробовать и остался доволен. Вскоре вся хата, кроме Володи, который так и не отважился, имела раз в день по кружке простокваши.

Володя бурчал, что если обход заметит наше производство, тогда он, как старший камеры, будет иметь проблемы. Но обход не сильно и смотрел по углам: дежурный по корпусу и продольные дальше дверей-«тормозов» в камеру не заходили, а заместителя начальника СИЗО, который обходил камеры раз в неделю, мы не расстраивали. Обычно перед его обходом – приходил замначальника СИЗО, целый полковник Викентий Варикаш – мы доставали всю еду из оконной решетки, с подоконника, клали на пол или засовывали под ближайшую «шконку», туда же прятали и наши бутылки с молоком.

Полковник Викентий Варикаш

Полковник был невысокий, пузатый, чернявый, говорил спокойным тихим голосом, спрашивал, нет ли жалоб. Мы просили, чтобы побыстрее рассмотрели наши заявления на обследование в больничку, он кивал другому офицеру, который стоял у него за спиной, тот записывал, и они выходили.

«Молдованин, – объяснял Володя и многозначительно цокал языком, – хороший полковник, спокойный такой, всю жизнь тут проработал. Да и начальник, «хозяйка» Кравченко, тоже ничего. Предыдущую «хозяйку», Славу Дубровского, посадили. При нем избивали здесь, пресс-хаты работали вовсю, а сейчас – тихо. Хрен и кулак по СИЗО не гуляют. Начальник тюрьмы – «хозяйка», а «хозяин» здесь – он», – и показывал на маленького паучка, который неслышно плел в уголке свою паутину.

Володя рассказывал, как еще четыре года назад, когда он попал сюда, несколько раз его выводили из «хаты» в старую тюремную башню и избивали.

«Я и так им все рассказал, но били контролеры, ради профилактики, ясно, по приказу следаков, так, что аж кости трещали».

История: XVIII. ПОМИЛОВАНИЕ «ДЕКАБРИСТОВ» | Тюрьма. Забытые люди. 27.05.2020

Не успел я обжиться в 15-й камере, как газеты принесли нежданную, приятную новость. 11 августа, буквально через неделю после моего ареста, помиловали первых девять политических заключенных. Володя, услышав об этом, помолчал, а потом сказал, усмехаясь:

«Алесь, можешь и кешар не разбирать, скоро тебя выпустят».

Надежда вновь затеплилась во мне, хоть и обвинение предъявили, но кто его знает: дело политическое, все может быть. Но я старался в нее не верить.

Было же уже такое, когда в 2007 году амнистировали Миколу Статкевича и Павла Северинца, а в 2008 году помиловали политзаключенного Александра Козулина. Угроза углубления экономических санкций и теперь заставила белорусские власти отступить. Хоть они старались сохранить лицо, оформить все «по закону». Всех обвиняемых осудили, дали сроки, разослали по зонам и только потом все же решили отпустить.

«Может и со мной так будет», – гадал я.

В письме к Насте Лойко от 25 августа я писал:

«Очень хорошо, что отпустили первых 9 человек. Меньше забот, и есть надежда, что вскоре выпустят и других».

В первой девятке был освобожден Василий Парфенков.

Правда «декабристов» отпускали не так, как предыдущих политзеков. Обязательным условием было написание помилованки на имя президента. Освобожденные политические рассказали, как это происходило.

Владимир Еременок, который сидел на «Витьбе-3»:

«Ко мне приехали и просто сказали, что есть возможность освободиться, напишите прошение о помиловании. Понятно, вспомнили родителей – что им тяжело. Кроче, давили морально».

Александр Кветкевич из колонии №22 «Волчьи Норы»:

«Вызвало руководство колонии, предложило написать прошение о помиловании. Я написал.
– А вину признали?
– Да».

В бобруйской колонии №2, куда после Володарки и Жодинского СИЗО попаду я, сидело аж четверо «декабристов». Трое из них – Дмитрий Дрозд, Сергей Казаков и Артем Грибков написали помилованку.



Дмитрий Дрозд на свободе. Фото «Наша Нива»


Дмитрий Дрозд рассказал:

«Человек, который приезжал к нам в зону, не настаивал на какой-то определенной формулировке. Он предложил нам текст, в котором было написано, что я целиком признаю свою вину и раскаиваюсь, на что я сказал, что не признаю свою вину по-прежнему. Тогда он предложил поработать над формулировкой, которая «нас всех удовлетворит». И я предложил написать, что раскаиваюсь в том, что я лично сделал. Его это удовлетворило, формальность, которую нужно исполнить. Мы исполнили, и буквально через 5 дней мы уже были на свободе».

Четвертый из бобруйских «декабристов», Андрей Протасеня, сразу просьбу о помиловании не написал, и его придержали еще на пару недель, пока все-таки не добились своего. Андрея и еще трех других политических заключенных, в том числе и Олега Гнедчика, отпустили на свободу 1-го сентября.

Почему просьба о помиловании была так нужна властям? Мое мнение: ради оправдания репрессий. После освобождения 1-го сентября очередной партии политзаключенных, пресс-служба Лукашенко сообщила: «Осужденные заявили, что раскаиваются, признают вину и противоправный характер своих действий и готовы дальше строго соблюдать законодательство Беларуси».

Позорная традиция выбивать из политических помилованку существовала еще в советские времена. Так уничтожали авторитет политзеков в глазах их соратников на свободе. Хоть и прошло достаточно времени, но кэгэбэшные ухватки и приемы остались те же.

Радио Свобода по горячим следам первых помилованных взяло комментарий у известных диссидентов. Владимир Буковский, отсидевший по психушкам и тюрьмам двенадцать лет, сказал:

«Ситуацию сравнивать тяжело. В наши времена у людей были сроки по 10-15 лет. Но общая моральная оценка была принята такая: человек имеет право выйти из игры. Если он ощущает, что он не выдерживает, это его право – выйти, если он при этом никого не оговаривает, не топчет, не продает. Пожалуйста. Но это означало, что он выбывал из нашего круга. С ним уже мало кто комуницировал. Это было не принято».

Михась Кукабака, наш белорусский диссидент, патриарх тюрем и психушек, ответил таким образом:

«Лукашенко использует опыт советских руководителей, которые также вытаскивали из людей помилования, раскаивания, толкали людей на предательство, чтобы они предали свои убеждения. Позиция Александра Лукашенко аморальная. Нельзя так делать… Конечно, если подпишет человек, значит допустил какую-то слабость, некоторую капитуляцию. Я так считаю, если человек взялся нести крест, он должен его нести до конца, по возможности. Но нужно соотносить силы. Или же ты не берешся, тогда ты на том уровне, когда у тебя силы хватает, или если взялся, то не говори, что не можешь».

Михась Игнатьевич давал это интервью в марте 2012 года. Я тогда не читал его, меня только перевезли в бобруйскую колонию, но вскоре от другого зека я услышал слово в слово: «Бери на плечи ровно столько – сколько сможешь понести». Золотые слова.

Сергей Ковалев, который отсидел семь лет в лагерях и три года в ссылке, был более лаконичным:

«Кто я такой, чтобы судить?»

Может быть потому, что его сын Иван Ковалев, также диссидент и политзаключенный, отбыв в лагерях несколько лет, ради спасения своей жены Татьяны Осиповой, которая также сидела в лагере, был вынужден написать помилованку. Это, кстати, Татьяне не помогло, так как она не написала прошение о помиловании.

Да, на самом деле, кто мы такие, чтобы их судить.

14 сентября была отпущена треться партия политзаключенных. На свободу вышло еще одиннадцать человек. Еще через две недели, 1-го октября, как я уже писал, был помилован Дмитрий Усс.

До конца августа на Володарке сидел последний «декабрист» Святослав Баранович. За три с половиной недели, пока мы были там вместе, нам не удалось пересечься, хоть я слышал про него. Спрашивал в письме к Насте от 25 августа:

«А как зовут последнего, что здесь сидит? Известно ли, когда у него суд?»

Через четыре дня, 29 августа, у Святослава начался суд: подули другие ветра, и его выпустили под подписку прямо в зале суда. На выходе он получил три года «химии». Попал в заключение он значительно позже остальных, в июне, когда большинство уже было осуждено. И помогли ему в этом… бдительные демократические активисты.

Кристина Шатикова из Могилева, сейчас уже покинувшая нас, была одной из тех, кто был убежден, что битье стекол и стук в двери Дома Правительства являлись спланированной провокацией. Во время допросов в могилевском КГБ и минской военной контрразведке КГБ (!) в феврале 2011-го, она сама отдала фотоснимки «погромщиков», рассказывала про их «чисто российский акцент», добивалась, чтобы их нашли, надеясь, что это поможет освободить тех, кто в то время сидел в тюрьме. В результате, в июне задержали… Святослава Барановича, одного из обычных участников того декабрьского митинга. Так Кристина помогла КГБ вычислить «провокатора».

А еще перед этим была история с так называемым «наушником». Уже назавтра после митинга общественный активист из Бобруйска Алесь Чигирь написал в livejournal:

«Среди людей, как всегда, было много похожих между собой молодых подонков, которые вначале в едином порыве выкрикивали лозунги, призывали к активным действиям, а во время разгона становились на сторону ОМОНа. Уверен, что именно это быдло и организовало выбивание стекла в Доме Правительства».

Он был не один, кто так считал.

Лихорадка поиска «провокаторов» охватила того-сего из блогеров и журналистов. В итоге, провокатором был определен так называемый «наушник» – человек, который стучал в двери Дома Правительства, а позже был сфотографирован с рукой, приложенной к уху, как будто бы у него там, или же в рукаве, был спрятан наушник от рации.


Владимир Хомиченко, «наушник»


«Провокатором» оказался Владимир Хомиченко, человек неустроенный, без крова, который на площади оказался совсем случайно. В марте 2011-го по телевидению в пропагандистском материале на вопрос о его сотрудничестве со спецслужбой он объяснился:

«Это неправда все. Стопудово. Я не из какой не из спецслужбы. У меня ухо болит. Поспал я на бетоне этим ухом, после этого вышел – ухо заболело…»

И последний, задержанный в июне 2016-го, через пять с половиной лет после Площади, «декабрист» Владимир Кондрусь, также стал жертвой бдительности журналистов из «Нашей Нивы», которые искали провокаторов. Эти искалки обошлись ему в продолжительную голодовку, резанье вен во время судебного процесса, в итоге цена – пять месяцев в СИЗО плюс пять месяцев «домашней химии». Интересно, попросили ли журналисты «Нашей Нивы» у него хотя бы прощенья после того, как он вышел из тюрьмы?
Страницы: 1 2 3 4 5 6 След.
Читать другие новости

Алесь Бяляцкі

Внимание! Материалы в разделе «Блоги» отражают исключительно точку зрения автора. Точка зрения редакции «Белорусского партизана» может не совпадать с точкой зрения автора. Редакция не модерирует и следовательно, не несет ответственности за достоверность и толкование приведенной информации и выполняет исключительно роль носителя.