Тюрьма. Забытые люди. История: XI. ПРОВЕРКА. ЗАНЯТИЯ, ГАЗЕТЫ ПРОВЕРКА 26.03.2020

В восемь утра – проверка. К этому времени мы уже позавтракали, прибрали стол, который здесь называют “общаком”, кое-как позастилали свои нары, сидим на нижних шконках, ждем. “Общак” наш покрашен в желтый цвет, с открытыми шуфлядками под столешницей. Там – посуда, алюминиевые ложки, пластмассовые тарелки, такие же кружки, “камазы” и камазики” – добро хаты, принесенное нами или же оставленное здесь предыдущими сидельцами. Туда же – под столешницу – прячем хлеб, печенье, кофе и чай.

Иллюстративное фото

В «хате», рассказывает Володя, в прошлом году делали ремонт: выкрасили желтым цветом стены, помазали белой эмульсией потолок. Камера смотрится довольно по-новому. Во время ремонта, говорит Володя, они с Грамовичем на две недели выезжали в другую камеру. Грамович этот –бывший адвокат, задержанный, как будто бы, за передачу взятки, уже на свободе. Дело против адвоката прекратили, и Володя любит рассказывать про него.

Я также заочно знаю Грамовича. Знакомая адвокатка, с которой мы работали вместе не один год по уголовным делам политических заключенных, из той же адвокатуры, что и Грамович. Она рассказывала про его задержание, сочувствовала ему, говорила, что дело заказное и что его подставили, и была очень рада, когда он вышел на свободу, покалеченный ментами при задержании, которые жестоко и целенаправленно избивали его, но оправданный.

Я молчу, ничего не говорю про то, что хоть что-то знаю про Грамовича, так как Володя, старший камеры, как пить дать, стопроцентный камерный стукач. Сидит на Володарке уже не один год, на зону не едет. Поэтому никаких разговоров про знакомых мне людей на свободе, или здесь, на Володарке, в камере я не веду. Только слушаю да киваю головой.

Вот наконец клацнул замок, зашел старший контролер – проверка. Мы сидим, не встаем. Обычно поднимается один Володя и коротко говорит: «Шесть!» Прапорщик всматривается в свой кондуит, молча кивает головой и выходит. Проверка окончена. Вечером это действие повторяется.

ЗАНЯТИЯ, ГАЗЕТЫ

Начинается обыкновенный будний день. Зэки лежат на своих шконках, Володя, как правило, сидит. Кто-то читает книжку или газеты. Меня быстро подписали со свободы на периодику, и почти каждый день в камеру приносят «Народную Волю», «Нашу Ниву», «Белорусы и рынок», «Белгазету», «Комсомолку», «Совбелку», «Республику» (вот уже пустая газета!), «Культуру», «ЛИМ». Занятие на целый час.

Я смотрю, написано ли что-нибудь про мое дело. Мне это интересно по разным причинам. Скандал разгорается, поэтому пишут много. Протестует Евросоюз. За границей громко возмущаются мои коллеги-правозащитники. Политики в Литве и Польше обескуражены этой новостью. Никто из европейцев на политическом уровне не ожидал такой вероломности белорусских властей, как и бюрократической глупости своих чиновников.

Председатель комитета по иностранным делам Литвы Эмануэлис Зингерис:

«Выдача Литвой банковских счетов белорусских демократических активистов это позорный факт, который требует внимательного разбирательства… Литовские чиновники не старались узнать хотя бы через Google, кто такой Беляцкий, и выяснить, не является ли заказ из Минска политическим… Говоря про лукашенковскую формулировку обвинения Беляцкого, интересно узнать, какие налоги платили литовские партизаны сталинскому режиму, сидя в окопах в лесах?.. К сожалению, это экзамен, насколько западной стала страна и люди».

Руководитель литовского МИДа Аудронюс Ажубалис:

«Этот случай – предупреждение о том, какие негативные последствия может иметь формальное решение о предоставлении информации иностранным государствам, которое принималось без политической рекомендации МИД».

Заместитель министра юстиции Литвы Томас Вайткявичус:

«Мы считаем неприемлемым то, что механизм правовой помощи по договору между Литвой и Беларусью был использован в неправовых политических целях».

Кстати, через несколько дней после моего задержания, Литва вообще перестала делиться информацией, которую запрашивали белорусские власти по налоговым вопросам. Через какое-то время, когда нас выводили на прогулку и мы встретились с заключенными из других камер, мне передали горячую благодарность от бизнесменов, которые сидели по 243-й статье и дела которых остановились, так как белорусские власти не могли получить информацию о их финансовых «преступлениях» у литовцев. В скором времени многие из них были отпущены на свободу.

«Народная Воля»:

«Посол Литвы в Беларуси Эдминс Багдонас передал жене руководителя Правозащитного центра «Весна» Алеся Беляцкого Натальи Пинчук извинения Литвы в связи с недоразумением, которое привело к аресту ее мужа».

Кэтрин Эштон, руководительница внешнеполитического ведомства ЕС призвала белорусские власти срочно объяснить причины задержания Алеся Беляцкого:

«Верховный представитель вновь заявляет о своем глубоком сожалении по поводу многочисленных актов запугивания и притеснения мирных правозащитников в Беларуси».

«Алесь Беляцкий защищал других, а кто теперь защитит его?» – спрашивает «Народная Воля» и дает подборку следующих заявлений.

Валентин Стефанович, юрист, заместитель председателя «Весны»:

«Эти средства собирались не в качестве личного дохода».

Уполномоченный Федерального правительства Германии по правам человека Маркус Лёнинг от имени правительства «резко осуждает применение уголовного законодательства для того, чтобы по политическим мотивам заставить замолчать еще одного активного представителя белорусского гражданского общества. Федеральное правительство требует остановить репрессии относительно оппозиционных неправительственных организаций и их активистов и опять повторяет свое требование об освобождении всех политзаключенных в Беларуси».

Британский министр по делам Европы Дэвид Лидингтон заявил:

«Я глубоко озабочен известием об аресте известного белорусского правозащитника Алеся Беляцкого, председателя уважаемой правозащитной организации «Весна» и вице-президента Международной организации за права человека. Мы рассматриваем это как еще один возмутительный случай преследования правозащитников в Беларуси. Призываю белорусские власти обеспечить должное уважение к правам и свободам правозащитников в соответствии с международными договорами, ратифицированными Республикой Беларусь. Великобритания будет поднимать вопрос об ухудшении ситуации с правами человека в Беларуси во время переговоров с партнерами по Евросоюзу».

«Мы будем требовать немедленного освобождения нашего коллеги и доброго партнера Алеся Беляцкого, используя все соответствующие средства, которые у нас есть, – заявил генеральный секретарь Норвежского Хельсинкского комитета Бьорн Энгесланд. – Мы наблюдали за драматическими событиями в Беларуси со времени последних выборов 19 декабря… Сейчас мы видим, что арест Алеся и обыски на офисе «Весны» показывают гражданскому обществу и неправительственным организациям, что пришло их время. Международное сообщество должно немедленно отреагировать и потребовать освобождения Алеся Беляцкого, как и всех политзаключенных. Должны быть использованы все возможности для давления: от дипломатических до точечных экономических санкций».

«Задержание руководителя Правозащитного центра «Весна» Алеся Беляцкого вызывает огромную обеспокоенность и является еще одним достойным сожаления признаком самоизоляции Беларуси и ее дальнейшего отхода от европейских норм и принципов, – заявил Временный Поверенный в делах США в Беларуси Майкл Скэнлан. – В демократическом обществе неправительственные организации, такие как «Весна» (которой власти продолжают отказывать в регистрации), играют ключевую роль в значительной системе сдерживания и противовесов. Признавая эту роль, государства законодательно обеспечивают условия, необходимые для работы и процветания третьего сектора, а не стремятся маргинализировать гражданское общество через отказ в регистрации, преследования и задержания активистов».

Я привожу эти длинные цитаты, чтобы показать, насколько серьезно западные страны восприняли, казалось бы, очередной арест общественного активиста в Беларуси. И когда летом 2011 года принимались точечные экономические санкции против нескольких бизнесменов – «кошельков» Лукашенко, и в Евросоюзе не ощущалась полная уверенность, что это было необходимо сделать, то мой арест стал последней каплей, которая окончательно убедила европейских политиков, что с белорусским режимом следует говорить с позиций силы.

Представляю себе реакцию белорусского МИДа, да наверно и самого Лукашенко, на все эти заявления. Уверен, что они не ожидали такой острой критики в свою сторону. Но Лукашенко не любит отступать. Это в 1995 году Борис Ельцин заставил его отпустить арестованных Юрия Хадыко и Славу Сивчика. С того времени много воды утекло, Лукашенко заматерел.

Я воспринимал эту информацию довольно теоретически и отдаленно, как бурю, которая шумела где-то высоко над головой. Как будто бы разговор шел не обо мне, а о ком-то другом. Потому что здесь, в камере, жизнь шла своим чередом, по своим законам, а внешние споры и эмоции неслышно разбивались о толстые стены Володарки и тонули в ее мрачных коридорах.

Из демократических газет доходили скупые известия о других политических осужденных. Все суды в основном уже прошли, и политических – по несколько человек – разбросали по разным лагерям для «первоходов». Новополоцк, Витебск, Могилев, Шклов, Бобруйск, «Волчьи Норы» под Ивацевичами – везде поехали политические. Вычитал, что Пашу Северинца, осужденного еще в мае на три года «химии», наконец отправляют отбывать наказание в деревню Куплин Пружанского района. Первая «химия» у его была на севере Беларуси, сейчас поедет на юго-запад.

Из прессы я узнал, что 16 августа в суде Первомайского района в закрытом заседании было рассмотрение жалобы адвоката Дмитрия Лаевского по избранной следствием в отношении меня меры пресечения. Как и следовало ожидать, судья Сергей Бондаренко отклонил жалобу. Я еще не знал, что этот судья уже закреплен за мной кем-то сверху и, как тот тупой и безжалостный меч лукашенковского правосудия, в скором времени будет судить меня в процессе.


Тюрьма. Забытые люди. История: X. КАМЕРА №15 19.03.2020

В понедельник примерно в 11 часов в камеру заглянул контролер, достал блокнот, зачитал:

“Беляцкий, на выход, с вещами!” – и захлопнул двери.

Я вздрогнул: что за черт, еще тут не прижился, а уже – “на выход!” Я начал собираться, свернул матрас, перевязал его простыней, закинул в торбу тапки, пластмассовый “камазик” и ложку, полотенце.

«Присядь, – попросил меня «уксовец» и начал быстро проговаривать полушепотом, – сейчас тебя «катать» по хатам будут: из одной в другую перебрасывать, подпрессовывать, ломать. Упирайся, не поддавайся, в откровенные разговоры ни с кем не вступай. Если будут бить – выламывайся из хаты».

От таких перспектив мне стало тревожно, но обдумывать сказанное времени особенно не было.

Через полчаса в камеру опять заглянул контролер: «Беляцкий, готов?» Я поплелся к дверям. Почти все, кто был в камере, попрощались со мной, пожали руку, усмихнулись, подбодрили, даже те хлопцы, которые, казалось, не обращали за эти три дня на меня никакого внимания. Иранец, усмихаясь, кивнул мне на прощанье со своей верхней шконки.

Я вышел в коридор. Далеко идти не довелось. Мы прошли к выходу метров пятнадцать, минули несколько камерных дверей и остановились возле последней перед выходом на лестничную площадку. Контролер зазвинел ключами, открыл двери, и я вошел.

Новая камера была значительно меньше предыдущей: метра два с половиной шириной и метров шесть в длину, всего квадратов пятнадцать. Справа, вдоль стены, стояли двухярусные нары: три отсека, всего шесть мест. Сразу слева – туалет, завешенный ванной шторкой, разрисованной рыбками. Ближе к окну – желтый стол. Бетонный пол с вкраплениями камешек, желтые стены, белый чистый потолок. Это все, что я успел заметить в первую минуту. В камере было всего четыре человека.

Я поздоровался:

«Алесь, – подходил к каждому из них и протягивал руку, – Алесь, Алесь Алесь».

Мне отвечали, называя свои имена: «Вася, Лёша, Игорь, Володя».

Вася был невысокий, коренастый, с квадратной фигурой мужик, лет сорока пяти. Лёша – молодой хлопец с длинными волосами. Игорь – чернявый, усатый, долговязый, сгорбленный дядька с печальными глазами, где-то моих лет. Володя, который лежал на кровати возле окна – толстый, мордатый, рыжеватый, здоровенный зэк. Он, видимо, и был старшим «хаты».

– Где я могу кинуть вату? – поинтересовался я.

– Смотри, выбирай, – оскалился желтыми попорченными зубами Володя, – или над Павловичем, или надо мной.

«Лучше над Павловичем», – подумал я и забросил матрас на шконку над унылым Игорем, который сидел с опущенной головой и смотрел в одну точку.

– На место кандидата в президенты метит, – засмеялся Володя. – Тут спал Дима Ус. Знаешь такого? Вчера поехал на Могилев в колонию, на девятнадцатку.

– Знаю его, – ответил я.

А сам подумал: «Нагретое местечко, бывает же так…»

– Давай знакомиться, – продолжил Володя. – Вася у нас – директор мясокомбината, Лёха – инженер на МАЗе, Павлович – целый генерал, я – уже четыре года тут кантуюсь, считай, сторожил. А ты кто?

Его маленькие, красноватые, воспаленные глазки внимательно и хитро смотрели на меня.

– Я – правозащитник, – коротко ответил я.

– Так это про тебя «Советская Беларусь» писала? Что-то там с налогами? – поднял голову и глухим голосом спросил Павлович.

– Да, – ответил я, – про меня. Статья 243-яя, часть вторая.

– А-а-а, за политику, – прокомментировал Володя.

– Можно и так сказать, – подтвердил я. Если для кэгэбэшников и милиции правозащита – это политика, так что мне уже здесь, в камере, противиться.

Я ощутил, что «слава», которая досталась мне, благодаря совбелке и БТ, была тут полезной. Не нужно было особенно объяснять, кто ты и за что тебя арестовали. Если уже говорят по телевизору и пишут в газетах – значит не абы за что, значит ты – серьезная птица и относиться к тебе будут уважительно.

Меня не стали «катать». В этой камере, которая считалась «виповой», так как была небольшой – на шесть человек, и никогда не переполнялась зеками, и прошли мои следующие володарские сто семнадцать дней.

Постепенно, разговаривая с сокамерниками, живя с ними, обедая, за чаем и кофе, выходя на прогулку и в душ, всегда находясь рядом и вместе, я все больше узнавал их. На четыре месяца мир сжался для меня до размеров этого пятнадцатиметрового бетонного пенала, а ряд людей, который прошел перед глазами, сильно отпечатался в моей памяти. Поэтому, записывая сейчас эти строки, я как будто бы опять возвращаюсь туда, в эту нашу маленькую, тесную коморку, где и походить-то особенно не походишь, которая прослушивалась гэбэшниками, как скворечник на ветру, и которую Володя с горькой усмешкой называл «туалетом». Я даже полюблю ее во время суда, когда буду возвращаться сюда, измученный судебным процессом, как в тихую затоку, почти как домой, чтобы отдышаться и опять набраться сил для следующего дня.

Но про это я расскажу позже, а сейчас опять возвращаюсь в свои первые дни в хате №15, чтобы более подробно описать ее и рассказать о тех людях, с которыми меня столкнула моя тюремная судьба.

ПОДЪЕМ

В 5.30 тюрьма начинает жить. Я просыпаюсь от лязга окошек в камерах, так называемых «кормушек». Так их называют не зря: через них с коридора, с «продола», подается еда. Полшестого утра, дневальные – уже осужденные заключенные, которые не поехали на зону и остались досижывать срок в СИЗО, работают в обслуге, разносят хлеб и масло. С утра на каждого – по ломтю белого хлеба, по пайке «чернушки» и масло для Павловича, так как он диабетик. В дополнение к той еде, которую получаем мы все, ему дают еще сверху шайбу масла с утра и кусок вареной говядины, 150 граммов, в обед.

Кормушки открываются-закрываются, это лязганье становится громче и постепенно приближается к нам. Наконец, открывается наша: «Принимай!» –сипит в проем кормушки баландер. Дежурный нашей камеры, а дежурим мы по очереди, подхватывается, а частенько и Вася вместо его – он лежит на нижней кровати, ближе к дверям – забирает порезанный на толстые ломти хлеб, масло, мешочек с сахаром-песком, кладет на стол. Кормушка со скрипом закрывается. Тишина. Можно спать дальше.

Так и в других камерах: после раздачи завтрака еще примерно час стоит тишина. Изредка на смену заступает контролер-служака, который пройдется по «продолу», заглянет в каждую кормушку и прикрикнет: «Подъем!» Но его, доколупливого, никто сильно не слушает. Только дежурный по «хате» – это его обязанность – ответит: «Да встаем уже, встаем!»

И ватный матрас, и суконное одеяло у меня средненькие. У кого-то еще похуже, а у Володи два одеяла. Жара и духота стояли до средины августа. Кормушка была открыта круглые сутки. Иногда из «продола» в камеру сквозняком заносило добрую порцию тюремного смрада. В хате постоянно жужжал вентилятор, стоящий на высокой ноге. Только под самое утро из зашитого железными полосами окна немного повевало свежим ветерком. Мы спали не накрываясь.

«А что в 10-м году здесь было, – рассказывал Володя. – Два месяца стояла жара выше 30-ти. Каждый час обливались водой и ничего не помогало. Чуть живые были в раскаленной духоте. Днями лежали на нарах в трусах, не шевелились».

Со средины августа жара уходит, ночи становятся прохладными, мы сдаем вентилятор на склад, и в нашей хате становится почти уютно.

В семь утра наконец мы просыпаемся. По очереди все идут на «дольняк». Во время процесса все время из крана в унитаз течет вода. Нужно не забывать ее включать. Это действие – обязательное. Так же, как необходимо задергивать шторку, если ты на «дольняке», а после туалета мыть руки. Мне эта наука дается легко, так как я и так делал это на свободе. Павлович и Володя курят там же, у «дольняка», возле ночной «луны», выдыхая дым в вентиляционное окошко. Дыма от их курения в камере нет, но у меня все время из-за недостатка кислорода болит голова. Я не курю.

«Через пару месяцев привыкнешь», – смеется Володя, мне же кажется, что – никогда.

Харчи у нас общие, передачки, которые получают почти все, отдаются в «общак», оставляем себе только самое-самое. Я оставляю себе орешки, так как Павлович уничтожает их с необычайной быстротой. Поэтому каждый день я достаю из «кешара» всего по горсточке – грецких орехов, фундука, изюма, и высыпаю в миску на стол для всех, чтобы растянуть удовольствие. А с утра пьем кто кофе, кто чай. Мне передают молотый кофе, Merrild, расфасованный и купленный в Литве. Он очень вкусный.


«Жакей», намешанный в России, который продается в местной «отоварке», не идет с ним ни в какое сравнение. Любители кофе – Володя, Павлович, сразу ценят его вкус. Мы пьем кофе, остальные заваривают чай.

Дежурный по камере нарезает бутерброды, а еще Павлович часто делает это по своей воле. Еды хватает: передачки, весом до пятнадцати килограмм, разрешают раз в две недели, да еще каждую неделю у нас «отоварка». Холодильника в камере нет, поэтому все мясное на ночь засовывается в ячейки оконной решетки и кладется на подоконник, а днем перекладывается на бетонный пол.

Мы включаем телевизор и молча завтракаем. Утром все молчаливы и понуры, особенно Павлович – неразговорчив, чернее тучи. С утра, пока не расшевелимся, каждому из нас остро ощущается наша тюремная неприкаянность, оторванность от семей, от обыкновенной гражданской жизни.

«Что за дурдом, что мы здесь делаем?» – думаю я, посматривая на хмурые, а иногда и трагические лица сокамерников.

Но куда деться. Судьба свела нас насильно в этой наглухо закрытой комнатке, и мы вынуждены уживаться вместе.

Тюрьма. Забытые люди. История: IX. ДЕНЬ СТРОИТЕЛЯ 11.03.2020

В камере днем каждый занимается своими делами. Кажется, что и людей не мало, но нет суеты, никто не мешает друг другу. В такой семье «клювом не щелкают», и вскоре я ощутил это на себе. Решил почистить зубы, стал возле умывальника, чищу себе зубы, вычищаю, как вдруг услышал возглас старшего по камере:

«Давай быстрей там! Освобождай!»

Обернулся, за мной уже очередь из четырех человек стоит, ждут: кто камазик мыть собирается, кто воды набрать в бутылку. Я мгновенно смываю пасту со щетки, выполаскиваю рот и отхожу от умывальника. Халера! Когда они только успели собраться? Кажется, вот только еще никого не было. Отмечаю сам себе: следующий раз зубы нужно чистить в то время, когда люди не едят, так как тогда вода особенно нужна.

Следующий прокол сам успел заметить вовремя. Захотелось в туалет, пошел и не посмотрел, что люди за столом сидят – обедают. Только открыл туда дверку, обернулся, увидел, понял, что нельзя, быстренько закрыл и вернулся на шконку, не ждал пока предупредят. Никто ничего мне не сказал. Но позже уже, обжившись в тюрьме, я понял, насколько острый зековский глаз: все замечают, все записывают в памяти, ничего не проходит без внимания. Другая жизнь, другие привычки. Нехитрые, но разумные правила общего проживания поневоле собранных вместе очень разных людей.

Вот вызвали одного из заключенных с вещами. Он начал поспешно собираться. Шмотки, еда, посуда, все собирает и пакует в сумки. В «хате» жарко, два бруска сала держал завернутые в тряпочки прямо на голом цементном полу под батареей.

«На пересуд приезжал, – объясняют мне, – тоже строитель, мастер, скостили два года, сейчас опять на зону».

Для меня это все еще – темный лес. Какой пересуд, какая зона.

Меня постепенно знакомят с жителями камеры. Вот этот молодой, интеллигентного вида дядечка, похожий скорее на кандидата наук из академии, который постоянно лежит с книжкой в руках – владелец крупной строительной фирмы, целый долларовый миллионер.

Вот там – в углу, раздетый по пояс, загорелый, с накаченной мускулистой фигурой, поджав ноги в позе йоги, сидит, похожий на Будду, еще один руководитель известной в Минске фирмы, которая занималась строительством и туризмом. На стене возле него приклеены православные иконки. Реклама его фирмы не сходила с городских постеров, припоминаю я, а с его братом – редактором и издателем, я знаком лично, но лучше сейчас об этом промолчать. Оба отсидели уже по несколько лет в колонии, писали жалобы и дописались – приехали на пересуд.

Вот там – молодой, жизнерадостный, рыжий, коренастый хлопец, тоже строитель. У него небольшая фирма в Воложине. Когда услышал, какая у меня статья, радостно засмеялся, у его такое же обвинение:

«Или химия до пяти, или от трех до семи лет колонии, с конфискацией или без», уточнил он широкие рамки нашей уголовной статьи.

Когда мы ходили на прогулку, это он остался в хате и качал пресс: привязав ноги к верхним нарам, свесившись, поднимал туловище вверх.

На верхней шконке напротив сидит смуглый, полный, лет тридцати человек. По-русски говорит с сильным акцентом.

«Доктор, – объясняют мне, – иранец, уже девять месяцев в СИЗО, посадили за взятку».

Он вообще со шконки не слазит, сидит с книжкой в руках, учит немецкий язык.

– Ты английский знаешь? – спрашиваю я у него.

– Знаю, – отвечает.

– А зачем тебе немецкий?

– Выйду отсюда, заберу семью и уеду в Германию, – отвечает он.

Двое молодых хлопцев – один рыжий, лет двадцати пяти, второй совсем еще молодой, может немного больше за двадцать – голые по пояс, в трениках, ходят по камере наискось, туда-сюда, один навстречу другому, весело гомонят, смеются.

«Компьютерщики, – объясняют мне, – умнющие, собаки, хакеры».

Вечером в белорусских новостях сказали о моем задержание и озвучили статью, по которой я был арестован. Как только я услышал по телевизору свою фамилию, громко попросил: «Тише!» И вся камера притихла. Смысл был такой: задержан некто Б…, выдающий себя за правозащитника, на самом деле злостный неплательщик налогов. Включился механизм компрометации. Мне было важно услышать официальную версию ареста, чтобы знать, как вести себя дальше, так как, скорее всего, за нее и будет держаться следствие. Очевидно, что на телевидении зачитали согласованный с “конторой” текст.

Что-то похожее мы уже проходили. В 2007 году по БТ прошел сюжет, где показали окна нашего офиса и сообщили, что в этой квартире находится незарегистрированный Правозащитный центр «Весна», который своим существованием нарушает уголовный кодекс. Журналист риторически спрашивал: куда же смотрят наши правоохранительные органы? Но тогда власти побоялись атаковать «Весну». Сейчас же, под шумок массовых задержаний, арестов, судов над “декабристами”, это показалось им проще.

Назавтра с утра, в воскресенье, в камере было немного возбужденное, веселое настроение. Заключенные собирались группами, перекусывали. И еды было больше на столе, и чайная заварка щедрее насыпалась в банку – заваривали «купчик».


«Сегодня – День строителя»,
– объяснили мне.

Странно мне это было слышать. Сидят люди за эту свою клятую профессию, кажется, должны были бы возненавидеть ее и проклясть тот день, когда решили стать на дорогу, которая довела их до тюрьмы, но – нет, беды бедами, а человек все-равно вспоминает то лучшее, что было у него в жизни и работе.

Днем я увидел, как Гена пишет письмо, и мне захотелось написать что-нибудь, подать весть на волю. Попросил я у него лист бумаги из школьной тетради, ручку, конверт, пообещал, смеясь, что в Ракове отдам когда-нибудь, и сел сам писать. Написал что-то невыразительное и непонятное, единственное, что помню: «У меня все в порядке». Да это и не важно, какие там были слова. Важно было послать сигнал, что я жив-здоров и не потерял голову. Я вспомнил позабытое уже умение писания писем. Когда я последний раз писал их – уже и не помню, все мейлы, эсэмэски, звонки. И ручку держать в руке почти разучился. А письмо из тюрьмы – оно же в десять раз весомее за любое другое. И я это сразу ощутил. Писание писем в тюрьме – это миссия. Есть в этих письмах какая-то особенная энергия. Это как письмо ниоткуда, от человека, который, как будто бы и есть, и которого вроде бы и нет. Сейчас я стал таким человеком.

«Неужели я буду жить в этом кагале, – думал я, ложась спать, – где сходить в туалет – забота, поесть – проблема, походить – задача, где ни одной минуты ты не можешь побыть наедине? А куда же деться, буду. Мне нужно время, чтобы свыкнуться, понять, как и что тут делается, нужно быстро освоить все самое необходимое: как слазить со шконки и не наступить на лежащего ниже соседа, как доставать и прятать резку, чтобы ее не заметил контролер, как выключать свет в туалете этим плохим выключателем, как сохранять еду, чтобы не портилась, и еще, и еще».

Я засыпал, и мысли пестрой лентой бежали в моей голове. Человек – существо гибкое, это я усвоил уже давно, еще в армии. Человек привыкает много к чему, приспосабливается к любым условиям. Приспособлюсь к этому балагану и я. Единственное, с чем человек не смирится никогда – так это с неволей. Вот и я, точно, никогда с ней не свыкнусь.

Тюрьма. Забытые люди. История: VIII. ГЕНА 04.03.2020

Ляскнуло окованное жестью окошко в дверях, и контролер объявил: «Готовимся на прогулку!» Люди зашевелились, слез со своей шконки и я. Заключенные сбрасывали тапки, обували кроссовки, летние лапти, один поменял майку, другой достал из-под кровати пустые полуторалитровые бутылки и набрал туда воды. Наконец двери открылись, и зэки по одному начали выходить. Дворик, в который нас вывели, был по площади как две наших камеры. Высокие трехметровые стены, сверху по стене – трап, по которому ходит надзиратель, небо по верхнему краю четырехугольного квадрата, в котором стоим мы, перекрыто горизонтальной решеткой. Заключенные разбрелись по дворику: кто-то закурил, кто помахивает руками, разминается.



Прогулочные дворики на Володарке, вид снаружи

Хлопец с бутылками прошелся по кругу, полил потрескавшийся асфальт, прибил водой пыль. «Пошли!» – позвал он, и зэки двинулись быстрым шагом один за другим. Вместе с ними пошел и я. Ходили минут пятнадцать. Кто не хотел, выходил ближе к углам дворика, чтобы не мешать и не сбивать темп. Затем все остановились и начали разминаться. Через некоторое время круг из заключенных опять  двинулся вперед. Такие простые вещи как движение, налаженный быт других людей, которые здесь смотрелись вовсе не
несчастными и растерянными, все более и более возвращали мне сознание. Пару человек остались в камере и занимались упражнениями там. Мы возвращаемся – они веселые, красные, распаренные от нагрузки и жары.

Вот и я уже научился выключать тугой выключатель в туалете, который нужно было крутить по кругу несколько раз, пока не попадешь. Когда старший камеры показывал мне, как им пользоваться, у него получилось легко и с первого раза. Он похвалился: «Не то, что в других хатах: все цивилизованно, закрыто, только, главное, ничего не сломать. Здесь и обыкновенную лампочку достать – большая  проблема».

Понемногу я разговорился с ближайшими соседями, узнал, кто, а иногда и за что, оказался здесь. Гена – брюхатый дядька с нездоровым восточным лицом, седые волосы, большой нос, темные глаза, мешки под глазами, в спортивных трениках и байковой рубашке. Всю жизнь отработал строителем в минских строительных трестах, последние годы имел маленькую стройфирму, с которой на чем-то и погорел. На чем – не говорит, да я и не спрашиваю. Сидит уже семь месяцев. Как только заговаривает про свое уголовное дело, чуть не плачет, голос срывается. Говорит, пока сидит, похудел на тридцать килограмм, если осудят – живым уже из тюрьмы не выйдет. Я слушаю, не утешаю, куда мне. Мне бы самому разобраться. Сам, можно сказать, как услышу здесь немного позже, «домашние котлетки еще не высрал».
Гена – русский, жена – белоруска, и дети, говорит Гена, тоже белорусами стали. В разговоре с ним случайно вспоминаю Раков, небольшое местечко под Минском.

– А что там, Раков? – оживляется Гена.
– Дом у нас там, – отвечаю я.
– И у нас тоже, – обрадованно говорит Гена, – жена моя оттуда родом.

Начинаем выяснять: оказывается, дома наши стоят на одной улице, в двухстах метрах друг от друга. Гена живет дальше, на выезде из местечка. Я – ближе к автостанции. Не знакомы, потому что я бываю там не так и часто, в основном летом. Возле нашего дома Гена почти каждый день ходит то в магазин, в центр, то на автостанцию. Ходил…

У нас появилась общая тема. Мы общаемся с Геной уже как хорошие знакомые, как земляки. Он затосковал за эти месяцы по Ракову, а я в прошлую субботу там баню топил, родного брата в гости принимал. Сидим на шконках, друг напротив друга, гомоним. Другие заключенные-соседи не вклиниваются в наш разговор. Мы обсуждаем и нашу улицу, вспоминаем соседей, которых знаем, и кума моего Язэпа, и цены на газ, который я только провел в дом и даже толком еще не включал, и кто чем гряды удобряет, и у кого какие цветы растут, и как Ислочь сделать удобной для купания. Ислочь течет за нашими огородами, мелкая, заиленная, берега в высокой траве, в крапиве по грудь – не подойти. Купаться мы ходили, как оказалось, в одно место: или туда, где раньше были старые мостки, на которых когда-то стирали белье. Сейчас от тех мостков остались одни столбики, и воды там по пояс. Или же дальше, на поворот, где и дно – песочек, и глубина по грудь. Гена жалеет, что собирался, но не успел привезти машину крупного камня, не успел вывалить их возле старых мостков в Ислочь, не перегородил ее каменной плотиной, невысокой, по уровню воды, чтобы вода с тех камней лилась-стекала и вымыла ямку с чистым золотым песочком. Вот хорошо было бы там тогда отдыхать!  
«Там же такие криницы, такие криницы на дне, – продолжаю я, – руку в песок сунешь, немного поглубже, и пальцы немеют от студеной воды».
И мне уже кажется, что лучше этой Гениной идеи и нет. Вот, если бы он сделал так, то мы бы, наверное, с ним возле этой плотинки и познакомились.

– Эх, что же ты, Гена, – мягко упрекаю я его.
– Сделаю, Алесь, – оправдывается Гена, – вот как выйду, обязательно
сделаю.

Уже после того, как меня перевели в другую камеру, время от времени я буду встречаться с Геной или возле кабинетов в ожидании наших адвокатов, или во время прогулок, или когда начались почти одновременно над нами суды. Мы будем всегда приветливо здороваться друг с другом, как старые знакомые, и спрашивать: «Как дела?» Я так и не знаю, как осудили Гену и сколько он получил лет заключения, хотя мог бы в Ракове поспрашивать у соседей, или сходить к его дому, посмотреть, поговорить, может, с женой. Что-то сдерживает меня. Наверное мысли: «А вдруг он еще сидит? А что, если его уже нет в живых?» По разным причинам люди, которые сидели вместе в заключении, не сильно-то и хотят встречаться на свободе или даже вспоминать один одного. Эх, сколько я еще выслушаю исповедей заключенных, с сожалением о том, что было не сделано в свое время на свободе, а сколько я сам буду жалеть,
что и то не успел, и это не доделал или же не сделал, поленился, был невнимательным или же посчитал, что это не важно. Зажатый в четыре стены, лишенный свободы, человек имеет время для мечтаний и воспоминаний, рассуждений и сожалений, для переосмысления своей такой быстротечной жизни.Разговаривая с Геной о Ракове, забывая об окружении, я несколько раз громко рассмеялся и заметил, что кто-то из сокамерников внимательно посмотрел на меня. Второй сосед, сухопарый, невысокий, чернявый, аккуратный такой мужичек моих лет, даже удивленно заметил: «Быстро освоился, смеешься, как будто бы тебя вчера не задерживали». «Задерживали, задерживали», – думаю я. В процессе разговора и слушания других отгоняю я от себя печальные мысли. Я ощущаю, что как воздух сейчас мне нужны другие впечатления, другие эмоции, только бы не вспоминать вчерашний день, отойти от него, забыть на время и не упасть в пропасть беспросветной тоски.
Разговорились с этим интеллигентного вида соседом. Он также оказался строителем. Смеется, говорит: «У нас здесь в 22-й хате больше половины строителей сидят».
Был начальником УКСа Центрального района Минска.
«А я когда-то директором музея Максима Богдановича работал, что в
Троицком предместье, – говорю, – а потом депутатом Мингорсовета был».

И пошли знакомые фамилии: Маринич, Мясникович, Ермошин, Сосновский, Попковский, Зеленкевич, Герасименко – городское начальство 90-х – начала 2000-х, про каждого у нас есть, что сказать. Делаем перерыв, пьем чай. «Вот так, работал, работал, – тихо проговаривает УКСовец наболевшее, – ни выходных, ни проходных. Жена говорила: бери раскладушку да иди ночевать в свой УКС, все-равно я тебя дома не вижу. Почти тридцать лет. Сколько раз брал на себя ответственность, нервы жег, доработался до тюрьмы, вся благодарность».
Я слушаю, молча хлебаю чай, киваю: не мое дело судить этих людей.

Блог Алеся Беляцкого. Тюрьма. Забытые люди. История: VII. ХАТА №22 26.02.2020

мера была большой, на три окна, с ярким светом от дневных ламп. Вдоль трех стен поперек громоздились двухэтажные кровати-нары. Справа на тумбочке стоял маленький телевизор, слева был отгороженный фанерой до потолка и легкими дверями туалет. На кроватях сидели и лежали люди. Кто-то мельком посмотрел на меня, а кото-то даже и не повернулся. Я стоял возле дверей, осматривался и ждал. В этот момент ко мне подошел один из заключенных и показал рукой:

– Кешар и вату поставь здесь.

Я поставил.

– Подойди к старшему, – продолжил он, – он хочет с тобой поговорить.

И кивнул в сторону кровати, на которой сидел лысоватый, худощавый хлопец лет тридцати пяти. У старшего было побритое интеллигентное лицо, он был одет в спортивный костюм, как и большинство сокамерников.

– Как зовут? – спросил он.

– Алесь, – ответил я по-белорусски.

– За что задержали?

– 243-яя, – силился вспомнить я статью своего обвинения.

– А-а-а-а, – со знанием продолжил он, – налоги?

Налоги, – ответил я, – часть вторая.

Как у тебя с ориентацией, все ровно? – спросил он. – Если что не так, говори сразу, чтобы потом непоняток не было.

Вступать с ним в дискуссию, какая ориентация нормальная, а какая ненормальная – не приходилось, поэтому я коротко ответил:

Нормальная.

Я должен поинтересоваться, – объяснил он. – Вон там шконка свободная, на пальме, – показал он в правый противоположный угол камеры, – размещайся. Если что тебя интересует, интересуйся.

– Хорошо, – ответил я и пошел к своей наре, «на пальму».

Я разослал матрас, застелил простыни, поинтересовался у мужиков, которые сидели на нижних кроватях в одном ходке, куда можно поставить сумку. Они раздвинули сумки под нарами, я затолкал туда свою торбу, залез на верхнюю шконку и лег, головой к центру камеры, подложив под подбородок подушку, молча смотря на этот незнакомый для меня мир.


Контроллер на Володарке

Не знаю, было ли это видно извне, но в себе, в середине, я отчетливо ощущал, что сейчас я не такой, как всегда, что в моей голове все поползло, как на замедленных снимках. Мне тяжело было быстро реагировать и непросто отвечать на вопросы, мои ощущения притупились. Я стал заторможенный, как мишка-коала. Все, что происходило за последние сутки, доходило ко мне, как через марево, туман. Новые для меня люди играли в какую-то давно ими отлаженную, знакомую для них игру, где почему-то должен был присутствовать и я: ходить, разговаривать, отвечать на вопросы, контролировать себя, чтобы не ляпнуть чего лишнего. Я все делал, кажется, так как нужно, но в то же время смотрел на себя со стороны, как будто бы это был не я. Наступила защитная реакция на арест, на неизбежный стресс.

Невероятно, что еще вчера я был свободным человеком, ходил по городу, а сегодня лежу вот тут, на железных нарах, среди этих занятых своими делами разных людей, которые тут жили давно. Ни горечи, ни печали нет на их лицах, как будто бы так и нужно, что они очутились здесь. Как хорошо, что я могу сейчас полежать, просто полежать, ни про что не думая, только наблюдая за тем, что происходит в камере. Я просто физически ощущал, что мне нужно отлежаться, чтобы буря, которая расходилась во мне, немного утихла.

Я лежал и вспоминал почему-то нашу кошку Касю, которая однажды в местечке пропала на ночь, не пришла домой. Я походил в темени по двору, позвал – ни звука в ответ. Назавтра, проснувшись с утра, я сразу вышел на крыльцо и увидел лежащую Касю, с окровавленным лбом, разодранным ухом. У нее даже сил не было встать, и она только тихонько мяукнула, увидев меня. Я занес ее в дом, положил на покрывало, она закрыла глаза и застыла – может заснула, а может просто не хотела смотреть на этот мир. Через несколько часов она проснулась, попила немного молока, которое я поставил возле нее, и опять забылась, только изредка вздрагивая крупной дрожью. Вечером, осматривая ее мордочку, я увидел, что в пасти у нее, с левой стороны верхней челюсти, не хватает клыка и нескольких следующих зубиков. Где-то попала она в страшное происшествие или драку. Так она проспала целые сутки и только потом начала понемногу приходить в себя.

Вот теперь и я ощущал себя точно так, как та наша Кася.

Тем не менее жизнь в камере шла своим чередом: кто-то лежал и читал, кто-то сидел внизу и тихо разговаривал, кто-то спал. Вот один из молодых хлопцев взял тряпку и быстро протер свободное пространство перед нарами и столом, там, где больше всего ходили сидельцы. В камере было жарко. Окна хоть и были открыты на роспашь, но зарешеченные и закрытые косыми стальными полосами. Воздух, который проходил через них, был горячий и душный. В разных углах камеры на высоких подставках гудели два вентилятора, разгоняли горячий воздух. Я посчитал – восемь нар, шестнадцать кроватей, все заняты. Я пришел в камеру шестнадцатым.

Вот старший со своей кровати громко предупредил: «Перекус! В туалет не ходить!» Сразу за узкий стол сели несколько человек, достали хлеб, сало, лук, каждый что-то свое, или компаниями по два-три человека, в складчину, принесли закипевшую воду, залили сухую лапшу и чай, начали перекусывать.

Сосед внизу спросил у меня: «А ты не хочешь есть?» Я прислушался к себе. Аппетита не было совсем. Я не ел уже почти сутки, и совсем не хотелось, выброс адреналина в кровь перебил голод.

Только под вечер я слез со своих нар и спросил соседа, как бы мне попить чаю.

– А что у тебя есть из посуды? – поинтересовался он.

– Алюминиевая кружка, – ответил я.

– Сейчас, – он достал пластмассовую кружку, спросил еще у соседа напротив, тот достал из торбы пластмассовую миску з крышкой, такую же ложку.

– На, – передали они мне, – полный набор, «камазик», - кивнули на миску. – Весло, кружка, все есть, береги, а положняковую кружку-зэчку спрячь, с нее пить невозможно, обожжешься. Я вяло поблагодарил и спросил:


– А где можно вскипятить воду?

Мне показали на пластмассовый электрический чайник, который стоял на столе. Я закипятил воду, покопался в своей торбе, нашел там пакетики зеленого чая, предложил своим соседям, те взяли, не отказались, заварил, выпил, закусил печенюшкой и опять улегся.

В десять вечера прозвенел звонок. «Отбой!» – выкрикнул старший камеры.

Вот и прошел мой первый день в тюрьме. Я разделся, залез под простыню и заснул.

Назавтра я ощущал себя уже немного лучше. В обед принесли еду. Из окошка в дверях молодой хлопец быстро забрал алюминиевые миски с супом, нарезанные большими ломтями буханки черного хлеба, передал пустыми и забрал назад алюминиевые кружки с киселем. Раз-два-три – чуть не бегом он забирал и ставил посуду на стол. Зэки разобрали миски и стали хлебать суп. Ели партиями, так как все не помещались за один стол. Попробовал суп и я – начал возвращаться аппетит, и это была хорошая примета. Из-под стола, засунутые в щели и там, и сям, доставали заточенные полоски стали из консервной жести, резали сало, крошили лук и морковь.

«Вот эту резку можешь брать, – показали мне соседи загнутую с одной стороны, чтобы не порезаться, и заточенную полумесяцем з другой, консервную жестяную крышку. – Только когда будешь резать, поворачивайся спиной к дверям, чтобы контролер не заметил, а то отберет».

Наконец один из соседей-сокамерников спросил у меня, за что я тут очутился.

– Правозащитник, вот за это и посадили, – коротко ответил я. – Вчера еще по проспекту ходил, а сегодня, вот…

– А-а-а, – подхватил один из ближайших соседей, – был у нас здесь один такой дядька – Федоркевич Олег. Его после демонстрации задержали. Тоже из наших, строитель. Немолодой уже, а живчик такой, все ходил на прогулку, спортом занимался, бегал, прыгал.

Я порадовался про себя: «Не один Гаврила в Полоцке, я не первый из политических обживаю эту камеру». Не удивительно. Многие из «декабристов» за последние полгода прошли до суда Володарку.

– Здесь у нас, на этаже, кандидат в президенты сидит, – продолжил второй.

– Кто? – поинтересовался я.

Ус.

Тюрьма. Забытые люди. История: VI. ВОЛОДАРКА 20.02.2020



СИЗО №1 по улице Володарского в Минске

Толькі падрэзаны скрыдлы свабодные.

Моцна пільнуюць мяне –

Дзьверы акутые, сьцены халодные,

Краты з жалеза ў вакне.

Якуб Колас. З турмы.

Вход в тюрьму – в арочном проезде под двухэтажным старым зданием, куда в свое время въезжали возами и бричками. Он перекрыт большими воротами. В воротах – дверь-калитка обыкновенного размера для людей. Внутри в проезде – налево и направо – боковые двери, которые ведут в здание. За воротами арка перегорожена решеткой на весь проем, которая образовывает так называемый «шлюз», и еще одни большие ворота на выходе из арки.


В середине - входные ворота на Володарке


Мы зашли в правые двери, затем из коридора, по обе стороны которого виден ряд дверей, в первый кабинет налево. Меня сдали-приняли, и сразу началась отлаженная суета по оформлению. В следующей комнате в специальную тюремную карточку записали мои данные, еще в следующем – сфотографировали в фас и в профиль.

Сразу припомнил я снимочки белорусский писателей, арестованных по делу Союза освобождения Беларуси в 30-м году, которые видел в толстых кэгэбэшных томах уголовного дела в средине 90-х. Маленькие, как марочки, в фас и в профиль, коряво подписанные по-русски. Вспомнил я их уставшие, не побритые, измученные лица. Вот теперь и я примкнул к их когорте. Может лет через тридцать кто-то достанет мою тюремную карту из архива и будет недоверчиво рассматривать эти фоточки, пробуя понять, а про что же он тогда думал, этот Алесь. Про что же можно было думать, если еще как час назад я был по ту сторону тюремных стен.

Затем у меня откатали пальчики. Процедура хорошо знакомая мне еще с предыдущих задержаний за участие в митингах и пикетах. Наверное, в доброй половине районных РОВДов Минска в конце 90-х и в начале 2000-х были взяты у меня отпечатки. «Играл я на пианино» и в Центральном, и в Советском, и в Первомайском, и в Партизанском, и в Заводском РОВДах, и несколько раз также в ЦИПе на Окрестина. Все было. Позже, когда после терактов милиция решила взять отпечатки пальцев во всех военнообязанных в стране, и участковый милиционер приходил по этой причине ко мне домой, так я ему про это так и сказал: везде есть, отстань. Но здесь, в тюрьме, их еще не было, тут свои порядки.

По пояс голые мы заходим к доктору – красивой молодой женщине, с длинными выбеленными волосами, с выражением открытой скуки на белом личике. У нее нежная кожа и умело накрашенные губы. Голубоглазая дива возле ворот ада. В ее взгляде не было ни интереса, ни отвращения, было только равнодушное спокойствие. Она смотрела утомленными очами на очередь зэков, как на стадо баранов.

– Жалобы на здоровье есть? – отчужденно и привычно спросила она, думая про что-то свое.

– Нет, – ответил я.

– Кожа чистая? Заболеваний нет? – следующий вопрос.

– Нет, – кратко отвечаю я.

Увидев мои татуировки, доктор на мгновение проснулась, искорки интереса появились в ее глазах.

«Красивые», – сказала она, а потом опять впала в вялое равнодушие.

Затем сестричка – тетка в теле, взяла у меня анализ пером из пальца и шприцом из вены, делала это без перчаток, голыми руками. Хоть и протирала пальцы каким-то раствором, но мне это не совсем понравилось: тут и СПИД, и гепатит подхватить можно.

«Первый и последний раз так согласился», – подумал я.

Затем сделали флюорографию, которую на свободе я не делал уже года три, и завели в камеру, которая находилась тут же, в приемной комнате. Камера была нежилой. В два яруса стояли сваренные между собой пустые кровати. Вместо матрасов – широкие железные полосы. В углу размещался аж черный от грязи туалет, над которым торчал кран-слив с водой. Там уже было несколько арестованных, их заводили еще и еще. Нужно было ждать, пока администрация не распределит нас по разным “хатам”. Мы сидели на голых железных нарах, прислонившись к стойкам, нахохлившись, как воробьи, покорно ожидали своей судьбы.

Через пару часов меня и еще несколько человек вызвал контролер, тюремная машина заработала дальше. Нас вывели в тюремный дворик и повели по дорожке налево, к более-менее новому зданию, построенному из селикатного белого кирпича уже наверное в 70-е годы.

Мы зашли в подъезд и спустились в подземелье с полукруглым сводом, которое, наверное, осталось еще от старого Пищаловского замка. Нежилые уже камеры чернели проемами с двух сторон этого подземелья. Мы прошли в самый конец. Там за открытыми дверями находился вещевой склад. За столом сидела кладовщица – тетка в фуфайке лет пятидесяти. Такая обыкновенная кладовщица, которые встречаются чуть ли не на каждом складе. Она выдала нам простыни, наволочки, подушки, матрасы, алюминиевые без ручек кружки, записала выданное в гроссбух. Когда один из задержанных начал просить матрас потолще и поновее, она перешла со спокойного, делового тона на звучную феню, виртуозно добавила еще пару матов, и он замолк. Удивился и я. Сразу видно, что человек здесь не первый год работает, научилась с зэками разговаривать по-свойски.

Затем мы вернулись по подземелью назад и начали подниматься по лестнице. Железные ступеньки, пролеты перекрыты железной сеткой.


Лестничный пролет в новом корпусе на Володарке

На втором этаже мы остановились, контролер дзынкнул ключем по дверям, они открылись, и кого-то из заключенных запустили за них в коридор на этаже. Двери закрылись. Остальных подняли на третий этаж. Опять звон ключа, двери отворились.

«Направо, – скомандовали мне, – к стене!»

Я стал лицом к стене, с кешаром в одной руке и матрасом с постельным бельем – в другой, новенький такой, как пять блестящих копеек, бедолага, подождал, пока меня сдали-приняли, записали в какой-то свой коридорный формуляр, затем двери с лестницы закрылись. Прозвучала очередная команда коридорного дежурного: «Проходим!»

По освещенному лампочками коридору без окон, с отвратительным запахом квашенной варенной капусты, нас повели вдоль ряда камерных дверей. В некоторые из них запускали прибывших, и мы шли дальше. Наконец меня подвели к одной из них с номером 22. Контролер достал большой ключ, повернул его в замке, отворил двери, кивнул: заходи. И я зашел. За спиной ляснули двери, клацнул замок, начиналась новая тюремная жизнь.


Тюрьма. Забытые люди. История 5: ДЕПАРТАМЕНТ ФИНАНСОВЫХ РАССЛЕДОВАНИЙ 12.02.2020

Назавтра с утра меня опять повезли в управление ДФР на улицу Петруся Бровки. Вначале следователя Косынкиной не было, а был мужчина средних лет, который представился, сказал, что он также входит в группу следователей по этому делу. Вел он себя совсем по-другому, чем Косынкина. Та была злой и нервной, он же был очень корректным, даже сочувственно-вежливым и допрашивал меня с определенной неловкостью.

Во время допроса он еще раз спросил насчет выписок из литовского банка. Я опять подтвердил, что счет есть, но не дал никаких объяснений. Тогда он тихим голосом сказал, что есть еще такие же бумаги из польского банка. У меня аж потемнело в глазах, как будто бы мне изо всех сил дали под дых. Как так? Неужели поляки также сдали мои данные белорусским властям?
Я умоляюще посмотрел на Змицера. Тот понял, что нужно спасать, и сразу cпросил у следователя, можем ли мы поговорить одни на один. Следователь согласился, высказал, как говорят зэки, понимание. Мы вышли в коридор, и я, едва ли не опираясь на Змицера,у окну.







Еще в второй половине июня, как только в налоговой инспекции мне показали выписки со счета литовского банка и потребовали объяснений, я буквально через два дня попросил встречу в польском посольстве. Здание посольства было видно из окна нашей кухни. Через листву деревьев во дворе иногда мелькал бело-красный флаг на флагштоке возле посольства и тревожил мое сердце, казалось, что это наш – бело-красно-белый возвратился на улицы Минска.

Сотруднику посольства, с которым я встретился, я описал происшедшее, передал ксерокопии распечаток из литовского счета, как аргумент того, что дело на самом деле срочное. Я объяснил, что счет в польском банке используется как счет Правозащитного центра «Весна» и попросил проконтролировать, чтобы с ним не стало тоже, что с литовским счетом.
Говорил я полушепотом, прекрасно понимая, что польское посольство, которое размещалось на улице Румянцева в коттедже сталинских времен, прослушивалось наверно еще с советских времен.

Через два дня он позвонил и попросил, чтобы я опять пришел в посольство. О-о-о-х, ходить по посольствам в Минске! Кажется, что со всех сторон тебя простреливают кэгэбистские камеры… Он официальным тоном сообщил, что я могу быть спокойным, так как выдача белорусским властям счета из Польши просто невозможна. Голос его был твердым, глаза ясными и уверенными.
«Хорошо, – подумал я, – выходя из польского посольства, хоть на одну возможную проблему меньше».

Ошибался.
Сейчас, когда я брел вместе с адвокатом по коридору управления ДФР к окну, у меня было горькое ощущение, что меня предали. Этот польский счет ничего существенного в моем положении не менял, и литовского хватало, чтобы задержать. Но сам факт того, что белорусские власти два раза забросили удочку с наживкой – дохлым таким червячком – в демократическую Литву и Польшу и два раза у их клюнуло, меня чуть не сбил с ног. Как быстро они забыли о том, что у них творилось двадцать пять лет назад! Правду говорят – сытый голодному не товарищ.

Мы постояли в конце коридора, я шумно вздыхал, чтобы продышаться.
«Полный триндец!» – единственное, что я мог сказать адвокату.
Новую информацию нужно было еще переварить. Минут через пять я немного пришел в себя, и мы вернулись в кабинет, допрос продолжился. На все следующие вопросы следователя я отказался отвечать. Тот с пониманием и готовностью выслушал это мое – «нет».

В конце допроса появилась следователь Косынкина и сообщила, что перед тем, как меня повезут на Володарку, она позвонила жене, чтобы та приехала и передала самое необходимое: одежду, белье, «мыльно-рыльное».
В кабинет, где мы сидели, забежала какая-то девушка и поздоровалась с адвокатом.
«Моя одногруппница, вместе учились», – объяснил он.
Затем Змицер пошел, весь взлохмаченный, видно, что и его это дело начало цеплять по-серьезному. Меня посадили на стул в уголбинета, и я терпеливо ждал приход Натальи.



Жена Алеся Беляцкого Наталья

В это время, с другого видимо кабинета, привели какого-то грузного молодого парня, заросшего черной щетиной. На его руках были красные полосы от наручников. Следователь вопросительно посмотрел на приведшего его дэфээровца.

– На Володарку тоже повезем, – объяснил он.
– За что? – спросил майор.
– Колбасу контрабандой возили в Россию. Пухлый перевозил через границу, там разгружался и возвращался с деньгами.
– Правда, Пухлый? – засмеялся майор.
– Правда, – кивнул головой неудачливый контрабандист, – да сколько там было тех колбас.
– Пусть бы сюда привез пару центнеров и подарил нам, – весела поржали дэфээровцы.

Парень также заливисто засмеялся.
«Угодничай, не угодничай, мало это тебе поможет, – подумал я. – Хотя может это он от шока смеется, еще не пришел в себя. Вот и первый мой коллега по несчастью. И кличку ему милиционеры дали – Пухлый, и он сразу на ее отзываться начал. Не сочувствую я твоему «бизнесу», не знаю я тебя совсем и знать ближе не хочу, но запомню тебя, Пухлый, мой первый собрат по неволе».
«В тюрьме все равные», – услышу я позже эту мудрую поговорку. А чем? Да ей же, заклятой неволей.
Мы сидели на стульях, ждали, нам уже не было куда спешить. Дэфээровцы бегали туда-сюда, шутили, смеялись, заходили в соседнюю комнату и выходили оттуда, переодевшись, в белых праздничных рубашках, с медалями на парадных мундирах, говорили про грамоты, про собрание. Кажется, что они совсем забыли про нас.

«Что же это за праздник у вас такой? –  раздумывал я. – Кто скачет, а кто и плачет».
После праздничного собрания офицеры опять переоделись в обыденное. Затем в кабинет зашла Наталья с большой клеенчатой сумкой. Мы обнялись, следователь подождала, пока мы не поговорим. Я расспросил, как она, как Адам, сказал, что чувствую себя нормально и, главное, чтобы она сильно не переживала. Тревога была в ее глазах.
– Я тебе книжку положила, – сказала Наталья.
Я посмотрел, перебирая пачки печенья и салфетки. Это были воспоминания Евгении Гинзбург – «Крутой маршрут», про ее годы заключения в сталинских тюрьмах и лагерях, которую я купил весной в Москве. Я уже прочитал ее, но подумал, что такая книжка сейчас кстати, и я перечитаю ее еще раз.
Мы вышли все вместе на улицу. Первого в машину посадили «колбасного контрабандиста». Мы с Натальей обнялись и поцеловались – прощаемся неизвестно на какое время.
Ох, эти поцелуи на людях, какие разные вы бываете! Поцелуи же тех, кого забирают в тюрьму, совсем другие. Они не такие, когда ты идешь на работу до вечера и чмокаешь жену в щечку, не такие, когда уезжаешь в командировку на неделю, не такие, которыми обмениваешься в день рожденья или же в другой семейный праздник. Нет, наверное, более искренних поцелуев, чем эти. И совсем не важно, что на тебя смотрят люди и ты уже далеко не юноша.
Метрах в десяти от нас стояли наша «весновка» Ирина и журналист Борис Горецкий с диктофоном.
– Куда вас везут? – спросил Борис.
– На Володарку, – ответил я.
– Держитесь, господин Беляцкий! – чувственным голосом выкрикнул Борис.
Он немного знал, что это такое, так как его когда-то, восемнадцатилетнего, судили по криминалке за участие в Молодом Фронте. Обошелся тогда он штрафом. Я кивнул ему. Наконец мы разместились – двое арестованных и трое офицеров, и машина покатила в центр города.
Мы ехали по проспекту, проехали возле нашего дома на Круглой площади, я только крутил головой: мост через Свислочь, «Центральный», ГУМ, а потом покатили по Городскому Валу почему-то на Республиканскую. Мы подъехали к зданию-сталинке минской городской прокуратуры. Нас обоих вывели, что-то еще прокурорские хотели от нас. Мы прошли по длинному коридору с высокими потолками. Офицеры осмотрелись и развели нас по разным кабинетам. Я попал к заместителю прокурора Казимиру Кежуну. За столом сидел хмурый, небольшого роста мужчина с бледным, рыхлым, как разваренная картошка, лицом. Он взял картонную папку из рук дэфээровца, раскрыл ее, быстро пробежал глазами и спросил у меня:
– Признаете вину? Готовы сотрудничать со следствием?
– Не признаю, – ответил я.



Заместитель прокурора Казимир Кежун

Он нахмурился еще больше, ничего не говоря, взял ручку и нервно подписал какую-то бумагу в папке.
«Что ты делаешь?» – подумал я. Все показалось быстрым и поспешным. Ни сам он толком ничего не сказал, ни меня как следует не выслушал. Разве так мгновенно решаются судьбы людей?
Мне тогда и в голову не приходило, что и ДФР, и КГБ, и прокуратура занимались «Весной», мной и Валентином Стефановичем, а также нашими родными, уже почти год. В ноябре, листая страницы своего дела, я понял, что после задержания Володарки мне было уже не избежать и что моя судьба на этот период, до суда, уже заранее решена.
Мы вышли в коридор. Там нас уже ждал Пухлый со своим сопровождающим. Его оформили еще быстрей, чем меня. Мы опять сели в машину и поехали назад по Городскому Валу, мимо памятника Мицкевичу, прямо к старым воротам еще царских времен. Володарка. Калитка в воротах отворилась, и мы зашли внутрь: «Забудь надежду всяк сюда входящий…»

Тюрьма. Забытые люди. История: IV. СЛЕДОВАТЕЛЬ КОСЫНКИНА 12.02.2020

Ехать было буквально минут семь. Мы остановились возле обыкновенного офисного здания, похожего на контору проектного института, зашли в длинный коридор, затем в кабинет. Нас уже ждала сильно накрашенная, остроносая, с миндалевыми голубыми глазами девушка в синей служебной форме, напоминавшая осу. Представилась: руководитель группы по расследованию дела Татьяна Косынкина.


  • Следователь Татьяна Косынкина в центре на переднем плане

Там же в кабинете сидел в белой рубашке с запонками и галстуком, в очках и выглаженных брюках, с копной кудрей на голове адвокат Дмитрий Лаевский. Вместе с ним мы писали жалобы в налоговую, со всей серьезностью он предупреждал меня про вероятный арест, который в конце концов и произошел. Дмитрий напоминал доктора, который приехал к пациенту по срочному вызову. Наверное, пока шли обыски, его предупредили о моем аресте, и он заранее примчался сюда.

Начался первый допрос. Было это уже третье уголовное дело, по которому меня допрашивали. Первый раз – как свидетеля, еще в 1991 году, по антикоммунистическому митингу в Минске возле Дома правительства, когда мой приятель Валера Седов сел на два месяца в СИЗО на Володарку за “нарушение общественного порядка”. А реально за то, что залез на постамент Ленина и пристроил на памятник крест, обмотанный колючей проволокой, и поношенную фуфайку, как он говорил: символы ГУЛАГа. Я тогда отказался давать показания, и возбудили уголовное дело уже против меня. В конце концов, оно ничем не окончилось. Второй раз – Чернобыльский шлях 1996 года. В СИЗО тогда попали Вячеслав Сивчик и Юрий Хадыко, а меня опять вызывали как свидетеля по делу о массовых беспорядках. И тогда после голодовки сидельцев дело спустили на тормозах. Косынкина спросила личные данные: имя, отчество, год рожденья, место жительства, затем показала мне известные уже по налоговой инспекции распечатки из литовского банка вместе с сопроводительным письмом из литовского министерства юстиции. Спросила, могу ли я объяснить по ним что-либо, мой ли это счет, каким образом я получал эти деньги. Я не отрицал существование этого счета, но больше никакой информации не дал. 27-я статья Конституции разрешает не свидетельствовать против себя. Это мое право – молчать и не болтать в первые минуты, очумев от шока, примерно так, как наговорил на видеокамеру в свое время Михаил Маринич. Все что мне нужно, я скажу на суде, – думал я. – А доказать мою вину должна будет гражданка Косынкина. В этом деле я ей не помощник».

Адвокат одобрительно кивал.

«Будешь, Змицер, моей опорой на ближайшее время, моим костылем, моим суфлером и моим цензором», – думал я.

А вот Татьяна Батьковна, раскрасневшаяся, взволнованная началом настоящего дела, как на охоте будет стараться порвать мне икры, гоняясь за мной. Есть же какие-то причины, по которым она согласилась на это сомнительное дело и взялась меня засадить. Допрос прошел формально. Зашел один из офицеров, который участвовал в обыске, просмотрел протокол, который набирала следователь, ткнул пальцем туда и сюда, что-то пробормотал ей, заставил поправить протокол.

«Неопытная еще», – подумал я.

Уже позже, когда я готовился к суду и просматривал материалы дела, увидел, что в группу следователей по этому делу входили четыре человека: три мужчины – майора, и одна Татьяна Косынкина – старший лейтенант. Очевидно, что опытные и хитроватые мужики-следователи не захотели влазить в эту сомнительную историю, от которой можно было получить больше проблем, чем выгод, решили спрятаться и выставили вперед Косынкину, которая рассматривала это дело как возможность укрепить свою карьеру.

Протокол допроса я не подписал, поберегся на первый раз. Вызвали понятых из соседнего кабинета, чтобы подписались они. Затем меня опять посадили в дэфээровскую гражданскую машину, попросили не дергаться, чтобы не спутывать наручниками. Сообщили, что на ночь повезут в РУВД Советского района, чтобы не везти в изолятор временного содержания, и что так будет лучше для меня, так как завтра с утра опять будет допрос, а потом меня перед выходными сразу постараются устроить в СИЗО. Отнеслись, можно сказать, с вниманием и заботой.

«Все же ДФР – это не ГУБОПиК, – подумал я, – там бы могли уже и по ребрам проехаться».

Но в этом сообщении был и не совсем хороший знак.

«Если не хотят везти в ИВС, а сразу в СИЗО, значит легким испугом не обойдется», – отметил я для себя.

Мы ехали по ночному уже Минску. Блестящий от фонарей асфальт, яркие рекламы, темные деревья, люди. Я смотрел через окно машины на проспект, на площадь Коласа, старался запомнить последние картины мирного города, который жил своей жизнью. Неизвестно, когда еще я его увижу.

Мы быстро доехали до Советского РОВДа, на переулок Якуба Коласа. Это районное отделение милиции было мне хорошо знакомо. Рядом Комаровка, где в свое время прямо на рынке был кабинет судьи по административным делам и где когда-то меня судили. В отделении когда-то на меня составляли протоколы, держали до отправления в распределитель на Окрестина, брали отпечатки пальцев. Здесь, возле крыльца, сколько раз мы стояли в разные годы, ждали, пока выпустят или нет, задержанных на акциях людей.

Правозащитники Дмитрий Соловьев и Алесь Беляцкий возле здания РУВД Советского района
г. Минска

Меня завели внутрь и стали оформлять, заполнили анкету, повели на второй этаж, откатали пальчики, переписали татуировки. Сотрудники не спеша делали свою ежедневную рутинную работу. Никаких эмоций. На меня им было начхать. И вот, в конце концов, меня приняли и завели в небольшую, квадратов на шесть, камеру с решеткой вместо дверей, в так называемый “обезьянник”. Узкие лавки возле стен были бетонными, плитка на полу, цёмные, закорузлые и неотмытые от мочи углы. Было тепло, я был в одной рубашке, подослать под бок или подложить под голову ничего не было.

В дежурку время от времени приводили задержанных людей. Вот привели пьяных ребят, которые в боулинге разбили люстру. Один из них кричал дежурным милиционерам, как в кино:

«Вы знаете, кто я? Вы знаете, кто мой отец? Да он вас всех поувольняет! Вот ты – работаешь здесь последний день! И ты тоже! Вам всем пи…ец!»

Дежурные милиционеры вели себя на удивление мирно. Уже и я, кажется, на их месте, разозлился бы. Они же вообще не отзывались и не отвечали на громкие крики пьяного парня. Посадили задержанных в соседнюю камеру и, кажется, забыли про них. Пошумев, пьяные успокоились, затем затихли, наверное, заснули, а, проснувшись через пару часов, стали проситься отпустить их. К моему удивлению, часа в два ночи их отпустили, предупредив, чтобы не шатались по улицам. Были там еще какие-то пьяные дамы, которых также быстро отпустили, и на ночь из задержанных я остался один.

Вот, наконец, и я улегся, крутясь на бетонной лавке с бока на бок, стараясь осмыслить сегодняшний сумасшедший день, да быстро уснул и спал легким сном аж до утра. Только потом, уже в колонии, услышал от одного зека, который с горечью говорил:

«Жизнь проходит, как у собаки. Семь лет проспал на бетоне».

В эту первую ночь неволи я еще не знал, сколько таких ночей “на бетоне” ждет меня впереди. И также не знал, что почти каждую тюремную ночь буду спать спокойным, крепким, как у ребенка, сном.

Алесь Беляцкий, председатель ПЦ «Весна», за свою правозащитную деятельность был осужден на четыре с половиной года. Он был признан белорусским и международным сообществом политическим заключенным. С 4 августа 2011 по 21 июня 2014 гг. находился в тюрьме. В результате широкой компании солидарности был освобожден по амнистии.

Тюрьма. Забытые люди. История: III. ОБЫСК 11.02.2020

И вот, обыск начался. Дэфээровцы поделили между собой комнаты и начали методично просматривать наши вещи. Обыск шел сразу в двух комнатах. Я попросил Наталью и Адама быть в одной из них, а сам перешел в другую. Понятых мы также попросили поделиться. И все равно уследить за оперативниками было тяжело. По двое в каждой комнате, они быстро и привычно перебирали вещи, заглядывали в банки, ворошили белье в шкафах, пролистывали книги, папки и бумаги, двигались обученно и слажено. Перед тем, как один их них залез в шкаф с бельем, Наталья заставила его вымыть руки. Каждый из них обыскивал свою половину комнаты, слева
направо, по отработанной схеме.
Когда дело дошло до книжного шкафа, мне некстати вспомнился фильм, который смотрел в детстве. В нем царские полицейские проводили обыск у Ленина, который был в ссылке. Ленин поставил самые опасные, запрещенные цензурой книжки на нижние полки шкафа. Жандармы, когда проводили обыск, просматривали книги сверху вниз, вначале внимательно, листая каждую из них, но чем ниже, тем более формально, уставая и теряя внимание. И хоть у меня не было запрещенной литературы, и в книгах не лежали ни деньги, ни секретные документы, но, наблюдая за тем, как они перебирались, увидел то же: чем ниже, тем более невнимательней
листались наши книжки, а то и вообще пропускались. Наконец, последний ряд, к которому нужно было низко наклоняться, оперативник пропустил вообще.
Привлекли внимание дэфээровцев ордена и медали отца жены. Но, просмотрев орденские книжки, они удовлетворились и отцепились. В одной из картонных коробок на кухне оперативник нашел монеты и банкноты из разных стран, куда я ездил в рабочие поездки. Для удобства я обычно складывал их в разные пакетики, затем, когда опять собирался в поездку, доставал и брал с собой. Там были небольшие суммы, которые соответствовали трем-пяти долларам, но чего там только не было. Дэфээровец деловито, чуть ли не сияя, выложил эти пакетики на стол: польские злотые, литовские литы, российские рубли, украинские гривни, швейцарские, норвежские, датские и турецкие, грузинские, армянские, киргизские и азербайджанские, молдавские и сербские, и еще какие-то монеты и скомканные бумажки. Когда составлялся акт изъятия, радость дэфээровца исчезла. Сумы были смешные, но все их нужно было точно описать, хлопот с этими монетками они получили немало.

Вторая страница справки о конфискованных средствах во время обыска 4 августа 2011 г. Компьютеры и разные бумаги особенно привлекали внимание сыщиков. Стационарные блоки, как я и предполагал, были пустыми, но вот у Адама нашли его ноутбук. Сын учился на режиссера и монтировал на нем все свои теле- и киносюжеты. Я не однажды просил его, чтобы он делал копии своих работ, особенно после январского обыска, предчувствуя, что это может повториться. Описали и опечатали его ноутбук, а память, на которую он делал копии, не нашли. Забрали с его комнаты и двести долларов, которые он заработал, снимая сюжеты для Белсата. На его
возражения, что и ноутбук, и деньги его личные, никто не обратил внимания.
В общей суматохе обыска каким-то удивительным образом зашла в квартиру молоденькая журналистка Алина Р. с книжкой в руках, поздоровалась и пошла в комнату к Адаму, делая вид, что она его девушка. «Наверное, Наста Лойка, ее подруга, заслала ее в квартиру узнать, что у нас делается», –подумал я. Между тем обыск продолжался. Копаясь в вентиляционном люке в туалете, кто-то из сыщиков вытащил оттуда два “кирпичика”  компьютерных дисков.
«Нашли все ж таки, гады», – подумал я.
Диски были зашифрованные.
- Что это? – показывая их, спросил у меня старший группы.
- Откуда я знаю, – ответил я.
Дэфээровцы особенно внимательно перебирали все чеки, которые нашли в прихожей. Это были обыкновенные магазинные чеки на еду. Но вот вытащили из моей шуфлядки литовскую квитанцию, с интересом начали рассматривать ее. Это оказалась квитанция на печать одной из наших правозащитных книжек в литовской типографии. В ней была указаны название книжки, сумма за печать и число. Квитанцию забрали как важный вещдок и включили в опись. Хоть ничего компрометирующего в ней не было, я огорченно вздохнул. Как не перестраховывайся, как не убирай за собой, но всегда остаются какие-то следы твоей активности. Золотое правило:
чем меньше твой неприятель знает про тебя, тем лучше. Поэтому было обидно за свою невнимательность. Что б только другого ничего не нашли…
Через три часа обыск подошел к концу. Вся компьютерная техника, бумаги, денежная мелочь были упакованы в кортонные коробки. Также было описано все домашнее имущество –телевизор, мебель. Обыск на этом не окончился. Дэфээровцы показали еще два постановления. На очереди были офис “Весны” и наш дом в Ракове.
И тут я сделал ошибку. Я попросил, чтобы в Раков на обыск поехали Наталья и Адам, а в офис выбрался сам. Почему? Мне хотелось быстрее окончить эту бесконечную цепь обысков. Мне подумалось, что чем быстрее они пройдут, тем спокойнее будет Наталье. Адам упирался, у него была температура. Но я попросил его, чтобы мать не оставалась во время обыска одна, и он согласился. В раковском доме дэфээровцы забрали только мой запароленный нэтбук, который я неосмотрительно оставил на столе. Обычно же прятал куда-нибудь под диван. Получилось так, что я переложил часть своей ноши на плечи Натальи и Адама. Хоть была в этом какая-то неизбежная закономерность. Зэк сидит в заключении, и это все видят. А вот другую, невидимую стороннему глазу часть наказания на свободе, отбывают его родные. Им также хватает по полной.
Перед офисом, куда меня завезли, нас уже ждало несколько журналистов и мои коллеги. Когда они попросили войти в квартиру, дэфээровцы им запретили. Омоновцы, которые сопровождали нас, сбросили свои балаклавы, были уже без автоматов, стояли в подъезде, наблюдали, чтобы туда никто не вошел. Когда мои коллеги звонили по домофону в квартиру, те ржали и фотографировали их через небольшое дверное окошко на свою камеру. Когда же кто-то из девчат достал телефон и попробовал их сфотографировать через это же окошко, омоновцы, как напуганные кони, давясь смехом, ломанули от окошка в подъездный сумрак.
«Вот балбесы», – думал я, выглядывая во время обыска из офиса в подъезд.
В понятые из нашего подъезда все поотказывались идти, поэтому взяли каких-то людей из соседнего. Женщина, которая пришла понятой, сидела и горестно сочувственно вздыхала. А немного попозже уже с вызовом сказала, что голосовала на последних выборах за Санникова.
Молчал и второй понятой, пожилой мужчина.
Обыск в офисе ПЦ "Весна" в ночь после выборов 19 декабря 2010 года

Обыск в офисе прошел совсем формально. Компьютерной техники там почти не было. Стоял сломанный ксерокс и все. Но вот один их дэфээровцев приподнял диван и вытащил оттуда два ноутбука. Они были старые и тяжелые, так что девчата, которые работали на них, поленились занести их домой. Вначале носили, так как я настаивал. А тут вот решили не брать. Но, к моему удивлению, дэфээровцы, покрутив ноутбуки, решили их не брать и засунули назад. Наверное, их все-таки больше интересовали вещи, которые имели хоть какое-то отношение ко мне. Так что записали для приличия пару каких-то случайных бумажек, описали сломанный ксерокс и мебель, и на этом обыск окончился.


Меня вывели из офиса, предупредив, чтобы не разговаривал с журналистами, иначе оденут наручники и поведут бегом. Но у меня и не было особенно желания говорить с кем-нибудь. Что я мог сказать, кроме того, что меня арестовали по подозрению в неуплате налогов? Всю предыдущую информацию знали мои коллеги, которые были в курсе моей переписки с налоговой инспекцией, вот они и расскажут журналистам – как и что. Мое же дело сейчас – держаться, быть морально готовым к новым приключениям, которые ждали меня впереди. Уже вечерело. Мы подошли к легковушке, я еще кивнул, простился с одной из своих коллег и передал ей ключи от офиса.


Странное это было ощущение первых минут несвободы: когда ты не мог все бросить после этого долгого и нудного, вытягивающего жилы обыска, попрощаться со всеми и спокойно себе пойти. Я больше не принадлежал сам себе. Мы сели в машину, сзади сидел один из офицеров, и поехали на улицу Петруся Бровки, в управление ДФР. Такой долгий первый день еще не окончился

Алесь Беляцкий, председатель ПЦ «Весна», за свою правозащитную деятельность был осужден на четыре с половиной года. Он был признан белорусским и международным сообществом политическим заключенным. С 4 августа 2011 по 21 июня 2014 гг. находился в тюрьме. В результате широкой компании солидарности был освобожден по амнистии.



Тюрьма. Забытые люди. История: II. НАЧАЛО ОБЫСКА 09.02.2020


Мы всем табуном поднялись на четвертый этаж. Я не спешил, шел чуть переставляя ноги, понимал, что для Натальи и Адама сейчас дорога каждая минута. Оперативники позвонили в квартиру, за дверями не было слышно никаких звуков. Жена с сыном наверное прятали компьютерную память. Системные блоки в наших компьютерах были развинчены, и жесткие диски из них доставались за две минуты. Прошлый раз, в январе 2011-го, обыск в доме проводили кэгэбисты. Они осмотрели пустые компьютерные блоки и спросили:
“Что случилось?” “Сломались, – ответил сын, – ремонтируем”.


Сотрудник КГБ и Алесь Беляцкий после обыска в офисе ПЦ "Весна" 17 января 2011 года. Фото "Радио Свобода"

На этом все и окончилось, ничего не забрали. Компьютеры без памяти – просто металлолом. Наконец двери в квартиру открыла моя жена Наталья. Взгляд у нее был тревожным. Она была сильно взволнованна и напряжена, но не растеряна. Ход обыска был уже нам знаком. Правда в этот раз появилось и что-то новое. Следом за дэфээровцами в квартиру ввалились двое бойцов в масках-балаклавах, в бронежилетах, с автоматами, и еще один парень в гражданской одежде, одетый совсем по-летнему, который сразу же начал снимать все на камеру. Старший группы кивнул на омоновцев и объяснил: “Что бы вы не помешали проведению обыска”. Смотрелось все очень нелепо. Кто здесь собирался мешать обыску: я, Наталья или Адам? Несмотря на сильный контроль, одно дело мне нужно было как-то исхитриться сделать. Пока мы были еще в квартире, пока меня не обыскивали, мне необходимо было избавиться от флэшки. Не таясь, я отдал Наталье свой сотовый телефон. Дэфээровцы стерпели. Хорошо. Через минуту я отдал ключи от квартиры. Опять стерпели, даже не спросили, почему сам двери не открывал. Очень хорошо. Осталась она, рабочая  флэшка, которая висела на шнурке на шее. На ней стоял зашифрованный диск, на нем было все, что не для чужого глаза, но также было немного и открытой текущей переписки, касающейся деятельности Весны. Ничего секретного, что могло бы меня скомпроментировать, так, разная мелочь, но все же… С самого начала, в первые минуты, в квартире возникла толкотня и неразбериха. Дэфээровцы осматривались, прикидывали с чего начинать обыск, было их человек пять, и омоновцы в масках топтались в прихожей вместе с “камермэном”, и соседи, которых уже успели пригласить понятыми, несмело зашли и сочуственно качали головами, и сын вышел из комнаты в коридор, и Наталья стояла возле меня с телефоном и ключами в руках, народу было – не протолкнуться. Вот он, мой шанс. Я опять же открыто снял флэшку с шеи, скомкал ее вместе со шнурком в кулаке и спокойно, как будто бы так и нужно, передал ее жене. Старший группы, который все это видел, не вытерпел, задергался: – Что вы ей передали? Дайте сюда! – повысил он голос, обращаясь к жене. – Иди, – настойчиво попросил я Наталью и кивнул в сторону спальни. Она уже двинулась, но колебалась, не остановят ли. – Иди-иди, – опять тихо попросил я. Наталья начала отступать из коридора в спальню. – Стойте! – приказал старший группы. Угрожающе зашевелились омоновцы. – Мама, иди! – звучно сказал Адам. – Ты что тут быкуешь? – окрысился на Адама “камермэн”, который, видно, еще и руководил омоновцами. – Сейчас постелим тебя здесь, если будешь мешать проводить обыск! Наталья в это время спряталась в спальне, а я уже с легким сердцем переключился на “камермэна”: – Покажите удостоверение! Кто вы такой? – звучно обратился я к нему, отвлекая внимание теперь и от Адама, и от Натальи. – Вот они, – показал я на бойцов в балаклавах, – видно, по форме, при исполнении. А вы? В рваных джинсах, – джинсы у него на самом деле были с дыркой и с бахромой, – с золотой цепью на шее. Ай-яй-яй. Кто вы такой. Может бандит какой-то. Покажите документы! Дэфээровцы с интересом прислушивались к нашему спору, но в него не вмешивались. И за женой они не пошли. “Камермэн” документы так и не показал, только снимал в упор. Нашел чем пугать… Через некоторое время Наталья вышла из спальни и зашла в туалет, затем полилась вода, и появилась она. Уже позже она рассказала, что старший группы, когда они сидели на кухне и он заполнял протокол, спросил у нее: “Унитаз ломать будем?” “Ломайте”, – ответила она, но это была пуста угроза. Флэшку, кстати, она не смывала, только сделала вид. Много раз описывалось проведение обыска в нашей литературе, в воспоминаниях тех белорусских деятелей, кто сумел пережить заключение еще в те страшные сталинские годы. Многое с тех времен изменилось. Но когда проходит обыск в твоем жилище, одно присутствует всегда – ощущение бессилия и брезгливости. Чужие люди роются в твоей одежде, перебирают майки, рубашки, трусы, листают твои книги, обнюхивают все как ищейки. Вещи в квартире становятся как бы не твоими. Все, к чему прикасаются руки оперативников, становится чужим. Мне было неудобно и обидно, так как все, что сейчас происходило: оперативники, омоновцы в нашей квартире, весь этот хаос, который они принесли, все это происходило из-за меня. Лет через шесть после этой операции по моему задержанию, в аэропорту “Минск-2” я проходил досмотр вещей. И после кабины, в которой стоишь с поднятыми руками, пока она тебя просвечивает, точно, как на выходе из промзоны в колонии, когда тебя ощупывают контролеры – не вынес ли ты чего из колюще-режущего, ждал, когда просветят мой рюкзак и заправлял в штаны ремень. В эту минуту ко мне подошел сотрудник службы контроля и бодро поздаровался со мной. Я ответил, хотя не узнал его. Вы меня не помните, – ответил он. – Я был в группе, которая вас арестовывала в 2011-м, я тогда в ДФР работал. Я не знал, что ему ответить, и кивнул. – Мы думали, что вы заметили нашего оперативника, когда вы из метро возле Академии наук вышли и опять зашли. Он тогда как раз возле выхода из метро стоял один, побоялся вас задерживать. Ну и побегали тогда мы за вами, – засмеялся он. Я только пожал плечами в ответ. Бывают же такие встречи. А полтора месяца назад, уже восемь лет прошло после ареста, отозвался еще один участник этой безликой для меня на то время оперативной группы.  Обстоятельства нашей встречи были еще более неожиданные. Седьмого декабря в Минске проходила акция против союзного договора с Россией, на которой рядовым участником был и я.

Правозащитники Алесь Беляцкий и Валентин Стефанович
Вначале после толкания с одетыми по гражданке милиционерами прошел митинг на Октябрьской площади. Затем демонстранты пошли по проспекту Независимости в сторону Дома правительства. Вместе с ними шли и мы с Валентином Стефановичем. Он нес подобранный после толкотни бело-красно-белый флаг. Немного впереди  шли двое парней: в трениках, крассовках, коротких куртках. У одного из них на спортивной шапке-петушке была выткана “Погоня”, второй помахивал небольшим флажком. И вот тот, с “Погоней” на шапке, повернулся ко мне, присмотрелся, а затем с запалом протянул руку. Я протянул свою в ответ, не узнавая его.
– Мы вас когда-то арестовывали по уголовному делу, – сообщил он. – Вот как бывает, – неопределенно ответил я. – А сейчас вы где? Мы по разные стороны? – Нет! – ответил он, усмехаясь в ответ. – Мы по одну сторону! И мы пошли дальше. – Он что, в отставке? – с удивлением спросил Валентин. – Не похоже. Наверно еще служит, – осматривая и оценивая этих двоих, ответил я.
И на самом деле, этот мой старый знакомый время от времени, по ходу нашей колонны, подходил к парням в гражданке, которые, сильно не прячась, стояли с наушниками в ушах, и что-то говорил им, наверное, отдавал указания. И что его заставило подойти ко мне и поздороваться, засветить себя? Неужели ему так запомнился мой арест, или спонтанно он посылал сигнал негласной поддержки в этот сегодняшний день протеста против союза с Россией – не знаю.

Алесь Беляцкий, председатель ПЦ «Весна», за свою правозащитную деятельность был осужден на четыре с половиной года. Он был признан белорусским и международным сообществом политическим заключенным. С 4 августа 2011 по 21 июня 2014 гг. находился в тюрьме. В результате широкой компании солидарности был освобожден по амнистии.

Тюрьма. Забытые люди. История: I. АРЕСТ 08.02.2020

Июль 2011 года был для меня тревожным и напряженным. Уже вызывали меня в налоговую инспекцию, где показали ксерокопии со счета литовского банка, на который приходили деньги на деятельность Правозащитного центра «Весна». Уже шла переписка с налоговой, где я просил объяснить, каким образом эти бумаги оказались у них, догадываясь, что они были выкрадены КГБ, и отписавшись, что деньги не мои личные, поэтому по белорусскому законодательству платить с них налоги я вовсе не обязан.
Отписка была – так себе. Адвокат Дмитрий, к которому я сразу обратился, просмотрел эти ксерокопии и увидел на них печать Департамента финансовых расследований. Он объяснил, что ДФР, который имеет право проводить следствие, может задержать меня в любой момент: даже еще до окончания переписки с налоговой инспекцией и ее выводов о том, должен ли я был платить налоги или нет.
Я прекрасно понимал, что решение – задерживать меня или нет, будет приниматься совсем не в ДФР. Это будет политическое решение. В судах уже во всю шли процессы над «декабристами». В тюрьме сидели более двадцати политзаключенных. В демократических странах решительно осуждали расправу Лукашенко со своими политическими оппонентами. В июле у меня была
последняя перед летними отпусками в европейском парламенте поездка в Брюссель. На слушаниях по Беларуси Европейский Союз и ОБСЕ подвели итоги по тому, что происходило у нас за последние полгода. Уже заработали политические санкции ЕС и США против одиозных белорусских чиновников и очень осторожно были введены первые экономические.

Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский.


Фото с сайта deon.pl

Министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский наиболее остро из зарубежных политиков критиковал Лукашенко. В феврале 2011 года я был на конференции в Варшаве, на которой он в своем выступлении обращался к белорусскому диктатору:
«Президент Лукашенко! Вы теряете власть!.. Рано или поздно вы будете вынуждены бежать из своей страны, преследуемые своим народом, чтобы искать убежища в другой стране… Вам в Минске придется держать самолет, готовый к быстрому взлету в любое время».
В июне 2011 года, через четыре месяца, Радослав Сикорский напишет в твитере:
«Мы одобрили эмбарго на торговлю оружием и заморозили активы фирм, которые финансируют Лукашенко. Он должен выбрать путь: к демократии или в Гаагу».
Было понятно, что в такой ситуации сажать меня в тюрьму для властей означало еще больше обострять противостояние с демократическими странами. За июль я несколько раз ездил в Вильнюс преподавать в правозащитной школе. Меня спокойно выпускали и впускали в Беларусь, как бы предлагая под угрозой ареста остаться там. Стандартная разработка КГБ. Тогда бы у властей появилась прекрасная возможность через государственные телеканалы и газеты обвинить меня в неуплате налогов и таким образом выкачать в грязи меня и “Весну”. Раз убежал – значит виноват!

Единственной возможностью разрушить эти разработанные конторой глубокого бурения планы и оправдаться можно было только оставшись в Беларуси. Убегать в таких условиях означало перечеркнуть то, чем я занимался всю свою жизнь.
Человек всегда надеется на лучшее. И я не исключение. Не смотря на темную тучу, нависшую над головой, я продолжал строить планы. В начале августа оставалась последняя правозащитная школа в Вильнюсе, а потом – отпуск! Можно было перевести дыхание после напряженных дней и месяцев. Три месяца избирательной компании, в котрой мы наблюдали за выборами, а затем полгода
борьбы за освобождение политических заключенных забрали много сил. Ехать куда-либо в теплые края в августе – не лучший вариант. Жара в зените. А вот у нас, в Беларуси, лето – райскай пора. Хватает тепла и солнца, нет палящего зноя.
Очень хотелось поехать в деревню, копаться в цветах и писать. 4 августа, теплым летним днем, я вышел из квартиры на Круглой площади, где мы жили с женой и сыном, зашел в метро и поехал на работу. Уже десять лет это был привычный для меня маршрут. Офис-квартира «Весны» находится неподалеку от станции метро «Академия наук». Я вышел из метро напротив книжного магазина
«Академкнига», перешел улицу Сурганова и встретил, нос в нос, одного из своих коллег. Тот наоборот шел из офиса в сторону метро.
«Алесь, – сказал он, – возле нашей квартиры много людей в гражданке. Наверное опять милиция. Или они кого-то выслеживают, или собираются опять обыск проводить, непонятно. Мы решили разойтись. Вам также лучше туда не ходить».

«Обыск, обыск, – подумал я. – Как они задолбали с этими обысками. Не дают спокойно работать». За полгода милиция и КГБ уже трижды трясли наш офис. «Может на самом деле переждать», – подумал я. Ничего срочного на работе не было. То, что необходимо сегодня было сделать, я мог решить по интернету из дома. Я развернулся, и мы вместе с моим коллегой опять спустились в метро.
Еще одна моя коллега, с которой мне необходимо было встретиться, после звонка ей, пришла ко мне домой. Мы поработали, затем она ушла, а я еще посидел за компьютером, написал несколько писем, ответил на полученные. Обыкновенное копошение вначале августа перед отпуском, чтобы уже все доделать и отключиться от работы хотя бы на пару недель.

Затем мы пообедали втроем: жена, я и сын. Было уже около трех часов. Никаких других новостей не было, офис стоял пустым, и я засобирался в деревню. Дни стояли еще долгие, и я собирался успеть сварить варенье из последнего несобранного с кустов крыжовника. Я сложил в рюкзак маленькие баночки, завернув их в газету, и попрощавшись с женой, так как собирался остаться в
деревне на ночь, вышел из подъезда и пошел к метро.


От подъезда дома до входа в метро – буквально тридцать метров. На гранитной площадке, перед спуском под Круглую площадь меня перехватил коренастый мужчина лет тридцати пяти. Перегородив дорогу, он дрожащими пальцами показал корочку офицера ДФР и взволнованным голосом пробормотал, что я задержан. Он был почему-то один, видимо, это его сильно волновало:
послушаюсь ли я его или же брошусь убегать.
«Вы не могли бы пройти, вернуться в двор вашего дома, – просил меня офицер ДФП. – Там вам покажут все необходимые документы на ваше задержание».
Я не стал убегать – какой смысл, но использовал его нерешительность и одиночество, достал телефон и стал набирать номер моего коллеги, юриста «Весны» Владимира Лабковича. Человек, задержавший меня, также лихорадочно набирал на своем сотовом номер, наверное, кого-то из своей опергруппы, ждавшей меня во дворе. Из подъезда сталинки, в которой мы живем, два выхода: один во двор, второй сразу же на площадь. Почему команда, которая приехала меня задерживать, решила, что я буду выходит во двор, я не
знаю. Вот так мы и стояли, рядышком, с телефонами возле уха, нетерпеливо посматривали друг на друга и ждали ответов.
Первым отозвался Владимир.
«Меня задержали. ДФР», – коротко сказал я. Теперь я знал, что мои коллеги в курсе того, что происходит, а значит будут знать
и журналисты. Наконец-то дозвонился и мой «напарник». Из двора, выскочили еще двое мужчин в гражданском. Они спустились по ступенькам под аркой и направились к нам. Я же успел: набрал еще номер жены. «Перестаньте звонить!» – увидев подкрепление, прохрипел задержавший меня дэфээровец.
Я не обращал на него внимание. Иди ты лесом! Мужчины уже подходили к нам. Наталья подняла свой телефон. «Меня задержали», – сказал я.
«Выключите телефон!» – в три глотки напряженно скомандовали дэфээровцы. Я выключил. Все, что хотел сказать, я сказал. Зажатый со всех сторон мужиками, я поплелся в двор нашего дома. Во дворе возле мусорки стояла серая старая «Волга». Меня подвели к ней, там сообщили, что я арестован, и показали ордер на арест, а затем – ордер на обыск. Я что-то механически говорил и отвечал. Они спросили про ключи от квартиры. Я ответил, что ключей нет, подумав: «Еще чего не хватало, чтобы я сам отдал вам ключи». Мы пошли все вместе к подъезду. Они начали звонить по домофону, и я был с ними, а сам думал какой-то другой половиной сознания:
«Сон это или нет, что происходит? Неужели свободе конец? Вот оно, грянуло, произошло то, что я предчувствовал и чего ждал, отгоняя эти мысли, как что-то неприятное, что может и не произойти. ГБ, власти, все-таки сделали следующий шаг. Вот сейчас начинается новый отрезок моей жизни, наверное, не самый простой и легкий. И меня помимо моей воли затягивает в неминуемый круг событий так, что не выскочить и не открутить назад. И что остается мне? Вот и посмотрим, Алесь, чего ты стоишь».

Алесь Беляцкий, председатель ПЦ «Весна», за свою правозащитную
деятельность был осужден на четыре с половиной года. Он был признан
белорусским и международным сообществом политическим заключенным. С
4 августа 2011 по 21 июня 2014 гг. находился в тюрьме. В результате
широкой компании солидарности был освобожден по амнистии.

Алесь Бяляцкі пра паэзію, планы і Украіну 20.03.2014 1

За кратамі праваабаронца і літаратуразнаўца Алесь Бяляцкі працягвае сваю творчую дзейнасць. Ягоныя эсэ, напісаныя ва ўмовах зняволення, неаднойчы друкаваліся ў перыядычных выданнях “Новы час” і “Народная Воля”, часопісе “Дзеяслоў”, выстаўляліся на інтэрнэт-старонках Праваабарончага цэнтру “Вясна”. 5 навэл пра падзеі канца 80-х – пачатку 90-х гадоў мінулага стагоддзя, надрукаваныя “Народнай Воляй”, увайшлі ў анталогію твораў беларускіх палівязняў «Голас волі з-за кратаў», укладальнік якой Аляксандр Фядута сам правёў у “амерыканцы” больш за тры з паловай месяцы і быў асуджаны па падзеях Плошчы-2010.

З тэкстаў, змешчаных ў асабістым блогу на “Беларускім партызане”, падрыхтавана кніга Алеся Бяляцкага “Іртутнае срэбра жыцця”. На жаль, яе выхад крыху затрымліваецца з пэўных прычынаў, але ў любым выпадку выданне абавязкова пабачыць свет.  

У сакавіку каталіцкі часопіс “Наша вера” выйдзе з нарысам Алеся Бяляцкага “Развагі пра ахвярнасць”, прысвечаным святару Аляксандру Фёдараву, які змагаўся за ўніяцтва.

Але, напэўна, найбольш захапіла Алеся тэма Бабруйску, дзе праваабаронца адбывае пакаранне, гістарычныя падзеі і беларускае жыццё напачатку ХХ стагодззя, звязаныя з ім, і ў першую чаргу – лёсы творчых асобаў гэтага правінцыйнага беларускага гораду.

“Флюіды Бабруйску, астральныя вятры, прасякнутыя і набрынялыя нячутным шэптам, няўцямным шоргатам і няўлоўным водгукам галасоў ранейшых жыхароў гораду ахінаюць наваколле. Бляклыя цені мінулага, здані людзей бяз цела, без пачуццяў і эмоцыяў, як высахлыя цёмна-мядзяныя лісты клёнаў, як залатое лісце бярозаў, як бурая лістота старой вішні сцелюцца, шаргацяць і, падмарожаныя, звіняць на чорным асфальце. Яны паўсюль. Вецер зьбірае, зграбае іх у гурму і развявае, рассыпае, гоніць сцюдзёным подыхам з Беразіны. І сярод іх мільгае мне залатавалосая галава Барыса Мікуліча”, – так пачынаецца новае эсэ Алеся Бяляцкага пра Барыса Мікуліча, беларускага рэпрэсаванага пісьменніка, аўтара шчымлівага дзённіка “Аповесць для сябе”.

Гэтае эсэ яшчэ пішацца, яшчэ ў працэсе, але, як вынікае з апошняй дасланай на днях паштоўкі, цяпер галава занятая іншым: “Пішацца мне пагана – Украіна ў галаве”.

У падобнай сітуацыі сусветнага маштабу ва ўмовах абмежавання інфармацыі, безумоўна, як без паветра. Тут кожны дзень, кожную гадзіну нешта мяняецца, а туды даходзяць хіба што тыднёвыя незалежныя газеты. Магчыма, яны даюць найбольш абагульненую і сціснутую інфармацыю, але сёння асноўная крыніца ўсё ж інтэрнэт.

Ведаю, Алесь дапіша эсэ пра Барыса Мікуліча, ён ужо прадэманстраваў сваю працаздольнасць і самаарганізаванасць. А зараз мне хацелася б даць магчымасць чытачам пазнаёміцца з дастаткова вялікім артыкулам Сцяга паэта. Штрыхі да творчага партрэта паэта Эдуарда Акуліна” цалкам. Рэцэнзія Алеся Бяляцкага на творчасць свайго сябра са студэнцкіх гадоў, аднадумца, калегу-музейшчыка і паэта-барда Эдуарда Акуліна друкавалася з працягам з пачатку гэтага 2014 году ў №№ 1-8 газеты “Наша слова”, якія можна знайсці ў інтэрнэце на сайце “Павет”. Цяпер жа для зручнасці прапануецца адзіны PDF-файл.

Гэтая рэцэнзія на том выбраных вершаў “Святая ноч”, у які Эдуард Акулін уключыў найлепшыя на ягоную думку вершы з шасці сваіх папярэдніх арыгінальных зборнікаў, пісалася Алесем Бяляцкім чатыры месяцы, усю вясну 2013 году. Пэўны час пайшоў на набор, аўтарскую рэдактуру падрыхтаванага Алесем артыкула, а таксама пошук месца для публікацыі. І вось рэдактар ТБМаўскай газеты пагадзіўся, нягледзячы на вялікі тэкставы аб’ём.

Газета “Наша слова” мае свайго ўстойлівага чытача, тысячу падпісчыкаў па ўсёй краіне, і чытаюць яе людзі неабыякавыя да беларускакай культуры. У выніку Алесь Бяляцкі атрымаў лісты з добрымі водгукамі на публікацыю ў тым ліку і ад Ніла Гілевіча, Анатоля Вярцінскага, а адная жанчына напісала, што гэта гатовы раздзел да падручніка па найноўшай літаратуры.

Была яшчэ адна публікацыя Алеся Бяляцкага пра творчасць Эдуарда Акуліна – на выдадзены ў 2012 годзе зборнік вершаў “Малітва воч”. У артыкуле “Бой з сабой” ён вызначае Эдуарда Акуліна як “аднаго з найбольш лірычных пачуццёвых і адначасова аднаго з найбольш яркіх публіцыстычных і грамадзянскіх паэтаў у нашай літаратуры”.  

“Я імкнуся адпіхнуцца ад твору ці творчасці таго творцы, якога разбіраю, каб сказаць і нешта сваё. А ў аб’ёме мяне ніхто не стрымліваў, таму я ўжо “спяваў, як салавей”. Чаму я спыніўся на творчасці Эдзіка? Па-першае, таму што раней я ніколі не пісаў пра ягоную паэзію, ніводнай рэцэнзіі на шэсць ягоных зборнікаў. Лічыў, што гэта не зусім ёмка, а зараз, седзячы на зоне, я магу сабе гэта дазволіць. Але аднаго таго, што ён мой сябра, было б, вядома, мала. Проста я сапраўды высока цаню ягоную паэзію, і яна дае добрую магчымасць, каб ад яе можна было адпіхнуцца і паразважаць “на вечныя тэмы”. Праца абсалютна вольнага літаратуразнаўцы, якім я з’яўляюся, з паэзіяй вольнага паэта, які багата намаганняў прыкладае, каб захаваць сваю вольнасць, мае яшчэ і такі вось падтэкст – супраца вольных людзей, хоць адзін з іх і сядзіць за кратамі…” – напісаў Алесь у лісце да каляжанкі Ірыны Пракопчык. І дадаў: “Праца над “Сцягой” падпіхнула мяне да думкі працягнуць пісаць пра беларускую паэзію “тутэйшаўскага” перыяду. Прынамсі, мне вельмі хочацца напісаць пра паэзію Зьніча (хоць ён і старэйшы за нас векам, але ягоны росквіт як паэта прыпадае на той самы час і мае тыя самыя вытокі). Яшчэ пра Анатоля Сыса – напісаць штосьці больш агульнае, чым я пісаў пра яго дагэтуль, пра Алега Мінкіна – гэта таксама выдатнейшы паэт, у нас і не ацэнены адпаведна і нават ужо прызабыты…

Алена Лапцёнак

Перад пачаткам новага этапу 18.12.2013

Працяг лістоў зняволенага праваабаронцы Алеся Бяляцкага, напісаных ім у бабруйскай калоніі.

6 лютага 2013 г., Бабруйск

У ліпені 2011 года мяне запрасілі ў Брусель. Еўрапейскі парламент зьбіраўся на апошняе паседжаньне перад летнімі адпачынкамі. Адное з пытаньняў, якое парламентарыі зьбіраліся разгледзець, было прысьвечанае сітуацыі ў Беларусі. 12 ліпеня я мусіў ляцець у Брусель, 13-га былі запланаваныя слуханьні па Беларусі, і 14-га я вяртаўся назад.

Усе летнія паездкі за мяжу былі магчымыя толькі ў тым выпадку, калі яны не пярэчылі графіку лекцыяў у праваабарончай школе ў Вільні. Такое правіла, каб не зрываць працу, мы ўстанавілі з самага пачатку існаваньня школы. У мяне гэтым разам усё атрымлівалася. Паездка прыпадала на незанятыя ў школе дні.

У Бруселі пасьля прылёту і засяленьня ў гатэль я сустрэўся з прадстаўнічкай Нарвежскага Хельсінкскага камітэта. Мы сядзелі ў класічнай бельгійскай кавярні з інтэр’ерам, выкананым яшчэ, мабыць, у перадваенныя гады, з вылінялымі ад часу старымі афішамі на сьценах, венскімі крэсламі і нязручнымі маленькімі круглымі столікамі, на якія апроч кавы і пірожнага цяжка было яшчэ што-небудзь разьмясьціць. Барная стойка была старамодная, масіўная, зробленая зь цёмна-бурштынавага арэху. Кавярня знаходзілася недалёка ад Еўрапарламента. Сучасныя, з шкла і металу будынкі, у якіх разьмяшчаюцца розныя еўрапейскія структуры, суседнічаюць са старамоднымі цаглянымі, зь ляпнінай, дамамі XIX — пачатку XX стагодзьдзя, на першых паверхах якіх працуюць дробныя крамкі і кавярні.

Марыя, так звалі маю новую знаёмую, апекавалася маім удзелам у заўтрашнім паседжаньні. Мы абмеркавалі фармат выступу і розныя тэхнічныя дробязі: калі заўтра мне трэба быць сабраным і чакаць яе ў фае гатэля, працягласьць выступу па часе, мова выступу і гэтак далей. У прынцыпе ўсё было зразумела. Апроч мяне мусілі выступаць яшчэ некалькі асобаў, сярод якіх былі старшыня парламенцкай групы па Беларусі Еўрапарламента, прадстаўнік грамадскай камісіі пры АБСЕ, якая займалася дасьледаваньнем падзеяў 19 сьнежня 2010 года і падрыхтавала па выніках гэтага дасьледваньня свой даклад. Фактычна мы мусілі падвесьці вынікі працы розных міжнародных інстытуцыяў і праваабарончых арганізацыяў за апошнія паўгода па сітуацыі, якая склалася ў Беларусі пасьля выбараў і тых падзеяў, якія яны выклікалі.

Пасьля высьвятленьня ўсіх нюансаў, якія цікавілі мяне, Марыя крыху распавяла пра сябе. Яна была родам з Бразіліі. Я зьдзівіўся, бо яна выглядала на звычайную еўрапейскую студэнтку. “Бразілія — вялізная краіна, — патлумачыла яна, — там ёсьць цэлыя штаты, заселеныя пераважна эмігрантамі зь Еўропы. Мае дзядуля і бабуля прыехалі ў Бразілію пасьля Другой сусьветнай вайны з Італіі. Таму я, па італьянскіх законах, мела права атрымаць італьянскае грамадзянства. Зараз у мяне два пашпарты — бразільскі і італьянскі. Я скончыла ўніверсітэт у Бразіліі і прыехала давучвацца ў Еўропу. У Бельгіі мне вельмі падабаецца. У Бразіліі ў мяне засталіся бацькі і брат”.

“Колькі ты ведаеш моваў?” — пацікавіўся я. Марыя палічыла: партугальскую, іспанскую, італьянскую, ангельскую, французскую. Мне заставалася толькі ўздыхнуць.

Назаўтра ў адной з галоўных залаў Еўрапарламента сабралася некалькі дзясяткаў дэпутатаў. На слуханьні прыходзілі тыя, каго цікавіла і хвалявала заяўленая тэма. Выступоўцы, хоць кожны і казаў са свайго пункту погляду, усе гаварылі ва ўнісон. Пазіцыі ААН, Рады Еўропы, АБСЕ, Еўрапейскага саюза і праваабарончых арганізацыяў па Беларусі былі вызначаныя і ясна акрэсьленыя. Усе міжнародныя арганізацыі і структуры пагадзіліся, што ў краіне адбылося масавае парушэньне правоў чалавека, і патрабавалі вызвалення палітычных зьняволеных, а таксама правядзеньня ў краіне дэмакратычных пераўтварэньняў.

У мяне пасьля выступу было адчуваньне выкананага агромністага кавалка працы. У бясконцых паездках, сустрэчах, кансультацыях, перамовах за апошнія паўгода нам, беларускім праваабаронцам, супольна з нашымі калегамі зь іншых краінаў удалося задзейнічаць розныя міжнародныя механізмы і структуры. Нам удалося напачатку ўзгадніць між сабой, а затым замацаваць наш супольны пункт погляду на існуючы ў Беларусі стан спраў. У той час, калі палітычныя актывісты, удзельнікі выбарчай кампаніі, вобразна кажучы, залізвалі раны, мы ўпарта і з усіх сілаў працавалі на тое, каб мінімізаваць тыя страты, якія панесла ўсё беларускае грамадства. Так атрымалася, што пасьля 19 сьнежня беларускія праваабаронцы і журналісты апынуліся на пярэдняй лініі змаганьня за дэмакратыю і правы чалавека.

І вось там, у зале парламента Еўрапейскага саюза, я адчуў, што мы зрабілі амаль усё магчымае, што маглі зрабіць у такой сітуацыі. Перад дэпутатамі Еўрапарламента, у асноўнай зале, дзе звычайна адбываюцца ўсе паседжаньні парламенту, мне давялося выступаць упершыню. Гэта было і адказна, і пачэсна. У зале сядзеў і браў удзел у спрэчках пасьля нашых выступаў бацька незалежнасьці нашай суседкі Літвы, экс-прэзідэнт, а зараз еўрадэпутат Вітаўтас Ландсбергіс.

Там, у Бруселі, падчас гэтай паездкі я зразумеў, што падвялася рыса пад пэўным этапам майго жыцьця, жыцьця беларускіх праваабаронцаў, этапам гісторыі нашай краіны. Далей пачынаўся новы этап. Я гэта адчуваў, але я яшчэ не ведаў, якім ён будзе.


Страницы: 1 2 3 4 След.
Читать другие новости

Алесь Бяляцкі