АКТУАЛЬНЫЯ ТЭМЫ:

Тюрьма. Забытые люди. История: VIII. ГЕНА

Ляскнуло окованное жестью окошко в дверях, и контролер объявил: «Готовимся на прогулку!» Люди зашевелились, слез со своей шконки и я. Заключенные сбрасывали тапки, обували кроссовки, летние лапти, один поменял майку, другой достал из-под кровати пустые полуторалитровые бутылки и набрал туда воды. Наконец двери открылись, и зэки по одному начали выходить. Дворик, в который нас вывели, был по площади как две наших камеры. Высокие трехметровые стены, сверху по стене – трап, по которому ходит надзиратель, небо по верхнему краю четырехугольного квадрата, в котором стоим мы, перекрыто горизонтальной решеткой. Заключенные разбрелись по дворику: кто-то закурил, кто помахивает руками, разминается.



Прогулочные дворики на Володарке, вид снаружи

Хлопец с бутылками прошелся по кругу, полил потрескавшийся асфальт, прибил водой пыль. «Пошли!» – позвал он, и зэки двинулись быстрым шагом один за другим. Вместе с ними пошел и я. Ходили минут пятнадцать. Кто не хотел, выходил ближе к углам дворика, чтобы не мешать и не сбивать темп. Затем все остановились и начали разминаться. Через некоторое время круг из заключенных опять  двинулся вперед. Такие простые вещи как движение, налаженный быт других людей, которые здесь смотрелись вовсе не
несчастными и растерянными, все более и более возвращали мне сознание. Пару человек остались в камере и занимались упражнениями там. Мы возвращаемся – они веселые, красные, распаренные от нагрузки и жары.

Вот и я уже научился выключать тугой выключатель в туалете, который нужно было крутить по кругу несколько раз, пока не попадешь. Когда старший камеры показывал мне, как им пользоваться, у него получилось легко и с первого раза. Он похвалился: «Не то, что в других хатах: все цивилизованно, закрыто, только, главное, ничего не сломать. Здесь и обыкновенную лампочку достать – большая  проблема».

Понемногу я разговорился с ближайшими соседями, узнал, кто, а иногда и за что, оказался здесь. Гена – брюхатый дядька с нездоровым восточным лицом, седые волосы, большой нос, темные глаза, мешки под глазами, в спортивных трениках и байковой рубашке. Всю жизнь отработал строителем в минских строительных трестах, последние годы имел маленькую стройфирму, с которой на чем-то и погорел. На чем – не говорит, да я и не спрашиваю. Сидит уже семь месяцев. Как только заговаривает про свое уголовное дело, чуть не плачет, голос срывается. Говорит, пока сидит, похудел на тридцать килограмм, если осудят – живым уже из тюрьмы не выйдет. Я слушаю, не утешаю, куда мне. Мне бы самому разобраться. Сам, можно сказать, как услышу здесь немного позже, «домашние котлетки еще не высрал».
Гена – русский, жена – белоруска, и дети, говорит Гена, тоже белорусами стали. В разговоре с ним случайно вспоминаю Раков, небольшое местечко под Минском.

– А что там, Раков? – оживляется Гена.
– Дом у нас там, – отвечаю я.
– И у нас тоже, – обрадованно говорит Гена, – жена моя оттуда родом.

Начинаем выяснять: оказывается, дома наши стоят на одной улице, в двухстах метрах друг от друга. Гена живет дальше, на выезде из местечка. Я – ближе к автостанции. Не знакомы, потому что я бываю там не так и часто, в основном летом. Возле нашего дома Гена почти каждый день ходит то в магазин, в центр, то на автостанцию. Ходил…

У нас появилась общая тема. Мы общаемся с Геной уже как хорошие знакомые, как земляки. Он затосковал за эти месяцы по Ракову, а я в прошлую субботу там баню топил, родного брата в гости принимал. Сидим на шконках, друг напротив друга, гомоним. Другие заключенные-соседи не вклиниваются в наш разговор. Мы обсуждаем и нашу улицу, вспоминаем соседей, которых знаем, и кума моего Язэпа, и цены на газ, который я только провел в дом и даже толком еще не включал, и кто чем гряды удобряет, и у кого какие цветы растут, и как Ислочь сделать удобной для купания. Ислочь течет за нашими огородами, мелкая, заиленная, берега в высокой траве, в крапиве по грудь – не подойти. Купаться мы ходили, как оказалось, в одно место: или туда, где раньше были старые мостки, на которых когда-то стирали белье. Сейчас от тех мостков остались одни столбики, и воды там по пояс. Или же дальше, на поворот, где и дно – песочек, и глубина по грудь. Гена жалеет, что собирался, но не успел привезти машину крупного камня, не успел вывалить их возле старых мостков в Ислочь, не перегородил ее каменной плотиной, невысокой, по уровню воды, чтобы вода с тех камней лилась-стекала и вымыла ямку с чистым золотым песочком. Вот хорошо было бы там тогда отдыхать!  
«Там же такие криницы, такие криницы на дне, – продолжаю я, – руку в песок сунешь, немного поглубже, и пальцы немеют от студеной воды».
И мне уже кажется, что лучше этой Гениной идеи и нет. Вот, если бы он сделал так, то мы бы, наверное, с ним возле этой плотинки и познакомились.

– Эх, что же ты, Гена, – мягко упрекаю я его.
– Сделаю, Алесь, – оправдывается Гена, – вот как выйду, обязательно
сделаю.

Уже после того, как меня перевели в другую камеру, время от времени я буду встречаться с Геной или возле кабинетов в ожидании наших адвокатов, или во время прогулок, или когда начались почти одновременно над нами суды. Мы будем всегда приветливо здороваться друг с другом, как старые знакомые, и спрашивать: «Как дела?» Я так и не знаю, как осудили Гену и сколько он получил лет заключения, хотя мог бы в Ракове поспрашивать у соседей, или сходить к его дому, посмотреть, поговорить, может, с женой. Что-то сдерживает меня. Наверное мысли: «А вдруг он еще сидит? А что, если его уже нет в живых?» По разным причинам люди, которые сидели вместе в заключении, не сильно-то и хотят встречаться на свободе или даже вспоминать один одного. Эх, сколько я еще выслушаю исповедей заключенных, с сожалением о том, что было не сделано в свое время на свободе, а сколько я сам буду жалеть,
что и то не успел, и это не доделал или же не сделал, поленился, был невнимательным или же посчитал, что это не важно. Зажатый в четыре стены, лишенный свободы, человек имеет время для мечтаний и воспоминаний, рассуждений и сожалений, для переосмысления своей такой быстротечной жизни.Разговаривая с Геной о Ракове, забывая об окружении, я несколько раз громко рассмеялся и заметил, что кто-то из сокамерников внимательно посмотрел на меня. Второй сосед, сухопарый, невысокий, чернявый, аккуратный такой мужичек моих лет, даже удивленно заметил: «Быстро освоился, смеешься, как будто бы тебя вчера не задерживали». «Задерживали, задерживали», – думаю я. В процессе разговора и слушания других отгоняю я от себя печальные мысли. Я ощущаю, что как воздух сейчас мне нужны другие впечатления, другие эмоции, только бы не вспоминать вчерашний день, отойти от него, забыть на время и не упасть в пропасть беспросветной тоски.
Разговорились с этим интеллигентного вида соседом. Он также оказался строителем. Смеется, говорит: «У нас здесь в 22-й хате больше половины строителей сидят».
Был начальником УКСа Центрального района Минска.
«А я когда-то директором музея Максима Богдановича работал, что в
Троицком предместье, – говорю, – а потом депутатом Мингорсовета был».

И пошли знакомые фамилии: Маринич, Мясникович, Ермошин, Сосновский, Попковский, Зеленкевич, Герасименко – городское начальство 90-х – начала 2000-х, про каждого у нас есть, что сказать. Делаем перерыв, пьем чай. «Вот так, работал, работал, – тихо проговаривает УКСовец наболевшее, – ни выходных, ни проходных. Жена говорила: бери раскладушку да иди ночевать в свой УКС, все-равно я тебя дома не вижу. Почти тридцать лет. Сколько раз брал на себя ответственность, нервы жег, доработался до тюрьмы, вся благодарность».
Я слушаю, молча хлебаю чай, киваю: не мое дело судить этих людей.

04.03.20 15:05

Алесь Бяляцкі